The Silent Dominion.

      Время не смывает прошлого. Оно лишь затачивает его края, делая их тоньше, но не менее острыми. Касадор знал это лучше, чем кто-либо. Велиот давно исчез, растворился в забвении, а его следы остались. Они жили в каждом решении, в каждом взгляде, в каждом холодном выдохе.       Иногда тишина особняка напоминала ему о тех днях, когда он не знал другого хозяина, кроме Велиота. Когда цепь была не чем-то материальным, а чем-то, что не исчезает даже после смерти. Бывали моменты, когда он ловил себя на мысли, что повторяет его голос, его интонации. Взгляд, которым он встречал свои отродья, был тем самым взглядом, которым Велиот смотрел на него. И это осознание причиняло боль, которой он не хотел давать имя.       Он говорил себе, что свободен, но свобода - лишь слово, а он сам - всё ещё чьё-то отражение. Велиот мёртв, но живее многих в его мыслях, в его поступках, в его страхах. Касадор не мог вытравить его из себя, потому что не знал, где заканчивается он сам и начинается то, что ему оставили.       И потому он продолжал жить, притворяясь, что прошлое принадлежит прошлому. Но стоило замереть в темноте, стоило услышать свой собственный голос, стоило увидеть в зеркале пустоту, как всё возвращалось. Велиот не вернётся, но его хватка не ослабевала.       Иногда Касадор думал, что этот голос в его голове – всего лишь память. Но стоило сделать шаг назад, стоило оступиться – и он снова ощущал холодный шёпот у самого уха. "Ты – моё лучшее творение", – говорил Велиот когда-то. Эти слова должны были бы звучать, как признание, как гордость. Но он не мог слышать в них ничего, кроме приговора.       Он не хотел быть его творением. Не хотел жить его методами. Но его руки сами находили те же жесты, его голос – те же интонации. Иногда Касадор ловил себя на том, что его собственные приказы звучат так же, как звучали когда-то приказы Велиота. Как будто даже его власть принадлежала не ему. Он ненавидел эту мысль. Ненавидел зеркала, ненавидел пустоту, ненавидел голос, который продолжал шептать даже сквозь века. Велиот был мёртв. Но Касадор не был уверен, что когда-нибудь сумеет похоронить его. Прошлое всегда за спиной.       Велиот любил тишину. Он не говорил без необходимости и требовал того же от своих слуг. Тишина была абсолютной, полной, пугающей. Касадор стоял перед ним, выжидая, когда тот заговорит. Его хозяин медлил, словно растягивал момент, наслаждался им, пробовал на вкус напряжение, которое висело в воздухе. – Опусти голову, – голос Велиота был мягким, но в нём не было тепла. Касадор подчинился, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он знал этот тон, знал, что за ним последует. Пальцы Велиота скользнули по его подбородку, заставляя его снова поднять взгляд.       Эти слова должны были бы успокаивать. Но Касадор давно понял, что за ними скрывается. Похвала всегда была преддверием чего-то худшего. И всё же он хотел её, жаждал, как жаждал одобрения. Он был создан для этого. Велиот вложил в него желание повиноваться так же глубоко, как вшил его имя в его кости. – Ты знаешь, почему ты здесь? – спросил хозяин. – Да, господин, – голос Касадора был ровным, но внутри что-то горело, как затухающая свеча. Он знал, что ответа ждут не для подтверждения – Велиот уже знал, что он скажет. Всё это было частью ритуала. – Тогда начнём.       И началось.       Велиот двигался медленно, словно растягивая момент. Его руки скользнули по плечам Касадора, наклоняя его в нужную позу. Касадор знал, что не должен сопротивляться. Его учили этому с самого начала. – Ты всё ещё слишком жёсткий, – голос Велиота прозвучал едва слышно. – Ты должен стать мягче, податливее.       "Подавляй и властвуй. Никому не позволяй быть равным себе."       Касадор кивнул, но этого было мало. Веллит провёл пальцами по его шее, чуть сжал – напоминание о том, кто здесь владеет его дыханием, его сутью. – Хороший мальчик, – повторил он, и в голосе звучала усмешка.       И Касадор снова подчинился. Он был не просто учеником. Он был тенью, вытканной из желаний Велиота. Он был его созданием, его отражением, его собственностью. И он знал, что завтра всё повторится снова. Одиннадцать лет.       Время – иллюзия, особенно когда тело разрывается от боли. Оно либо замедляется до мучительно медленных секунд, либо исчезает вовсе, оставляя в сознании лишь отголоски страданий. Касадор быстро перестал считать дни. Потом он перестал считать месяцы.       Велиот не давал ему забыться. Иногда появлялся безмолвно, его силуэт вырастал в темноте, как неизбежность. Случалось такое, что шелест его шагов заранее выдавал его приход, заставляя Касадора замереть в бессознательной надежде, что на этот раз всё будет иначе. Но ничто не менялось.       Кол, пронзивший его тело, стал чем-то вроде второй оси, вокруг которой вращалась его бессмертная жизнь. Он не двигался, не мог даже упасть, застыв в вечной агонии. Боль была безымянной – настолько всепоглощающей, что потеряла свои границы, превратилась в нечто бесконечное и неизбежное, как дыхание.       "Власть рождается из одиночества. Делиться с другими – слабость. А слабые проигрывают... и умирают."       Порой Велиот прикасался к нему – не жестоко, не с гневом. Его руки были холодными, как камень, и неторопливыми, словно он смаковал каждый момент. – Ты не сломался, – говорил он. – Я знал, что ты не сломаешься.       Он говорил это с удовлетворением, но Касадор не слышал в этом одобрения. Одобрение подразумевало бы конец. Но конца не было. Однажды он услышал тихий стук. Пауза. Шаг. Шаг. Тишина. – Спишь?       Его голос. Тот, кого он ненавидел. Тот, кто создал его. Касадор не мог ответить. Холодные пальцы скользнули по его лицу, заставляя его открыть глаза. – Глаза, как у зверя, – усмехнулся Велиот. – Смотришь, будто хочешь перегрызть мне горло.       Он не ошибался. Но он также знал, что Касадор не может. – Ты не разочаровал меня, – сказал он. – Мне нравится видеть, как ты держишься.       Именно в этот момент Касадор понял, что он обречён. Велиот наслаждался не его болью – нет, он наслаждался тем, что Касадор её переживал. Что он терпел, что он оставался самим собой. Что он был идеален. Он был его лучшим творением.       Когда Велиот исчез, Касадор не почувствовал облегчения. Прошло много лет, прежде чем он понял почему. Боль ушла, но она оставила следы. Не шрамы – их на нём не было. Его плоть не хранила следов. Но его разум… Его разум был исписан именем Велиота, выжжен его приказами, залит тенью его присутствия. Касадор часто ловил себя на том, что делает вещи так, как делал бы Велиот. Он входил в зал тем же уверенным шагом. Он смотрел на своих подчинённых так же, как когда-то на него смотрел его хозяин. Его голос звучал так же. Он знал, что должен был избавиться от этого. Он знал, что это не его мысли, не его жесты, не его голос. Но когда он пытался заговорить иначе – голос звучал пусто. Когда он пытался приказать иначе – приказ не находил силы. Когда он пытался стать кем-то другим – его отражение смотрело на него с насмешкой. Ты всё ещё мой.       Велиот был мёртв. Но он никогда не уходил. И Касадор не был уверен, что когда-нибудь сможет убить его окончательно. Власть и тень.       После смерти Велиота Касадор взял его место. Это должно было быть освобождением. Это должно было быть торжеством. Но, оказавшись на вершине, он понял, что вершины не существует. Есть только место, где когда-то стоял другой. Касадор правил так, как считал нужным. Он хотел, чтобы его власть была другой. Он хотел, чтобы страх, который внушал, был его собственным, а не отголоском чужого имени. Он изменил традиции. Уничтожил всё, что напоминало о прошлом. Изгнал старых последователей Велиота, заставил отродья подчиняться ему не из-за его прошлого, а из-за его силы. Но когда он сидел в кресле, заняв место, которое некогда принадлежало хозяину… Когда его голос звучал в залах, которые когда-то принадлежали другому… Когда его пальцы сжимали подбородки дрожащих слуг, заставляя их смотреть на него…       Он видел не себя. Он видел Велиота. Тень всегда была рядом. Иногда он замечал это в мелочах. Как его голос обретал ту же холодную плавность, с которой Велиот давал приказы. Как он заходил в комнату, бесшумно, точно так же, как некогда приходил к нему его хозяин. Как он касался лиц своих отродий, заставляя их смотреть на него, будто надеясь увидеть в их глазах что-то, что когда-то прятал сам.       Касадор хотел править иначе. Но его власть – его настоящая власть – строилась не на том, что он создавал, а на том, что ему оставили. Ему не нужно было даже пытаться. Веллиот жил в каждом его жесте. И когда в зале звучали его шаги – они звучали так, будто это снова вернулся он. Касадор понимал это. И от этого было только хуже. Ему не нужно было отражение, чтобы видеть себя. Он видел Веллиота в каждом взгляде отродий. Видел в их страхе – страх, который когда-то принадлежал ему. Видел в их покорности – покорность, которую некогда он сам испытывал. Иногда он ловил себя на том, что хочет остановиться.       Сломать этот круг. Но когда он подходил к своим отродьям, когда смотрел на них сверху вниз… Когда его пальцы касались их кожи, оставляя следы холода… Он понимал, что уже давно стал им. Веллиот умер. Но его отражение осталось жить. И Касадор не был уверен, кто он теперь. Он всегда хотел свободы. Но разве можно быть свободным, если ты — лишь чья-то тень?       Он смотрел на своих отродий — и, несмотря на всю свою силу, видел лишь тени Велиота. Те, кто жил в его залах, те, кто когда-то покорно служил ему, теперь служили ему, Касадору, и он заставил их это делать не ради его власти, а ради страха. И среди них был Астарион.       Касадор спас его. Но спасение Астариона не было благословением. Это было проклятие. Астарион был его отродьем, но их отношения были далеко не простыми. Он не был благодарен за спасение, он презирал его. С каждым днём, с каждым приказом, с каждым взглядом Касадора, Астарион всё больше и больше чувствовал, что его жизнь стала невыносимым кошмаром, и эта ненависть, как скрытая угроза, витала в воздухе, ощущаемая каждым движением вампира. Но что бы он ни делал, куда бы он ни уходил, Касадор был рядом, напоминая ему о том, что в конце концов, он никуда не уйдёт. Касадор обращался с ним так же, как с другими отродьями, и даже хуже. Он заставлял Астариона подчиняться без условий. Пальцы Касадора касались его кожи, оставляя на ней следы не только холода, но и унижения. Он использовал Астариона как инструмент для своих целей, знал, как сломить его, знал, как втянуть в его игру, пока тот не терял остатки своей человеческой гордости. Касадор никогда не уставал напоминать Астариону, что он — лишь подчинённый, который должен служить, пока не износится. И хотя Астарион всё ещё оставался тем, кто когда-то был волен и свободен, теперь он был частью этого механизма — не более чем игрушкой, которую Касадор использовал в своей игре. Даже когда его взгляд был полон ненависти, Касадор не мог не замечать, что Астарион не решался полностью сопротивляться. Он был закован в цепи своих же чувств.       Касадор понимал это, но не жалел. Он не хотел понимания. Он хотел власти. Он хотел вознесения. И, готовясь к ритуалу, собирая своих отродий, он знал, что каждый из них — лишь шаг к его цели. А Астарион, даже с его ненавистью, был важной частью этого плана.       В его глазах отражались не только страх и подчинение. Там была ещё и ненависть. И эта ненависть была его единственным оружием, которое Касадор знал, что он может использовать до конца. Но всё это лишь усиливало невыносимость их связи, оставляя вампира в одиночестве среди своих собственных тёмных замыслов.       "Не действовать второпях. Почти бессмертному торопиться некуда: время что-то планировать и предпринимать наступит лишь тогда, когда заплатят за это другие." Каждый день Касадор чувствовал, как его власть становится всё более хрупкой, как его силы ускользают сквозь пальцы. Он был на вершине, но вершина не приносила освобождения. Вместо этого она наполнила его пустоту, оставив его один на один с его собственным отражением. Тень, которую он не мог отбросить. Он смотрел на Астариона — на это отродье, которое теперь стало лишь тенью того, что могло быть. Ненависть, что горела в его глазах, была очевидна, но её было недостаточно, чтобы полностью освободиться от цепей, которые он сам на него наложил. Но ещё больше Касадор чувствовал, как в этом взгляде было что-то, что напоминало ему о другом человеке — о Велиоте.       Астарион был чем-то похож на него. Его белокурые волосы, хотя и кудрявые и короткие, были такими же светлыми, как и те, что когда-то падали на плечи Велиота. Но если у первого они были длинными и гладкими, то у второго шевелюра была гораздо более непокорной. Тем не менее, эта схожесть была непередаваемой. Касадор не мог не заметить, как даже его взгляд — тот же холодный, выжидающий — был такой же, как у Велиота. Даже его спокойствие, его уверенность в себе, казалось, были переняты из далёкого прошлого.       И в этом было нечто странное. Он видел в Астарионе не просто отродье, а нечто большее. Это было как воспоминание о бывшем хозяине, который был всегда рядом, который правил с тем же видом беспощадности. Астарион, хоть и был подчинённым, часто напоминает ему не только о том, кого он сам был до того, как стал господином, но и о том, кем он стал, когда Велиот исчез. Касадор видел, как каждый взгляд Астариона, каждая его реакция вызывали в нём тоску по тому, что было утеряно, и одновременно — ненависть к тому, что он сам стал. Он не мог избавиться от этого. Он был застрял в сети, которую сам же и создал. И даже в этом, на этом месте, в этом троне, которым он владел теперь, Касадор чувствовал, что Велиот был с ним. Даже мёртвый, он был частью него. Веллиот, как бы он ни пытался вытирать его следы, продолжал жить в нём. В его жестах, в его словах, в его взгляде. В этом напряжении, которое он ощущал с каждым днём, и в том, как Астарион с каждым движением напоминал ему об этом.