Измученный ревностью

Стоя на крыше, всматриваясь в расплывчатые огни ночного города, Со Мун Джо пытался уловить ускользающую мысль, осознать тот момент, когда что-то неуловимо изменилось, когда чувства, смутные и неясные поначалу, начали медленно, но верно проникать в его сознание, оплетая его тонкой паутиной тревоги и… чего-то еще. Чего-то, что он отчаянно пытался не называть, чего-то, что заставляло его чувствовать себя уязвимым, открытым, словно беззащитным перед взглядом этих чистых, наивных глаз. Там, где-то в глубине этого проклятого "Эдема", Ю Чон У сейчас, вероятно, смеется – смеется искренне, открыто, смеется с ним, с этим… новичком. И эта мысль, словно осколок стекла, болезненно царапала изнутри. Кан Сок Юн… Мун Джо не понимал, что именно его так раздражает в этом парне. Возможно, его самоуверенная улыбка, и его нарочито небрежная манера поведения. Возможно, и то, как Ю Чон У, обычно такой замкнутый и осторожный, словно расцветал в его присутствии. Они часто сидели вместе, что-то тихо обсуждали, и Мун Джо замечал, как Ю Чон У, обычно такой бледный и уставший, словно наполняется жизнью, когда Сок Юн смотрит на него. В этом не было ничего явного, ничего такого, что можно было бы назвать флиртом или кокетством. Но именно эта тонкая, едва уловимая искра, проскальзывающая между ними, и вызывала у Мун Джо приступы неконтролируемой ярости. Он сжимал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эта нарастающая злость – это было знакомо. Это было привычно. Но примесь тревоги, этой непонятной уязвимости, делала этот коктейль из чувств особенно горьким. Он должен был это остановить. Он должен вернуть контроль над всем. Ю Чон У – его творение. И никто другой не имеет права даже смотреть на него так, как смотрит этот самоуверенный Кан Сок Юн. “Но как? Как усмирить этот изматывающий вихрь, бушующий в глубине сознания, не позволив ему вырваться наружу и разрушить хрупкий, с таким трудом выстроенный контакт?” Как удержаться от соблазна, от первобытного, почти звериного желания – схватить Ю Чон У, запереть в этом проклятом "Эдеме", оградить от всего окружающего мира, от всех этих взглядов… И, прежде всего, от этого самодовольного Кан Сок Юна, чье присутствие раздражало словно отобрали объект обожания? Нет. Такой путь неприемлем. Ибо любая попытка насильственного удержания лишь оттолкнет Чон У, а этого Мун Джо допустить не мог. Требовалось нечто более тонкое... Более изысканное. Инструмент, которым можно было бы воздействовать исподволь, незаметно, словно ядом, капля за каплей, отравляя сознание Чон У и привязывая его к себе все сильнее и крепче. Мун Джо медленно разжал сведенные судорогой пальцы, стараясь унять дрожь, пробегавшую по всему телу. Он сделал глубокий вдох, заполняя легкие удушливым запахом сырости и тлена, пропитавшим каждый уголок "Эдема". Запахом, который давно уже стал для него своеобразным якорем, возвращающим в состояние относительного спокойствия. Именно здесь, в этом мрачном, гнетущем месте для иных, он чувствовал себя хозяином. Здесь он мог контролировать ситуацию… Или, по крайней мере, создавать иллюзию контроля, столь необходимую для поддержания привычного бытия. Он прикрыл веки, погружаясь в пучину собственных мыслей, вызывая в памяти образ лица Чон У. Он старался запечатлеть каждую, даже самую незначительную деталь: изящный изгиб бровей, припухлые, чувственные губы. И, конечно же, тот особенный, исполненный неподдельного восхищения взгляд, которым Чон У одаривал его всякий раз, когда Мун Джо рассказывал ему о своих "произведениях". В этом взгляде всегда было столько надежды, столько наивного, почти детского ожидания чуда, и именно это давало Мун Джо столь необходимую ему власть. Именно эта хрупкая, трепетная надежда и станет его главным оружием. Он перестанет быть для Чон У лишь случайным знакомым, всего лишь одним из многих обитателей "Эдема". Он станет для него не просто незнакомцем или соседом, но наставником, большим в манящий мир искусства для писателя. Он откроет перед ним новые горизонты, покажет то, о чем Чон У никогда и не мечтал, подарит ему возможность прикоснуться к вечному, к прекрасному, к тому, что возвышает человека над серой, бессмысленной действительностью. И тогда этот самоуверенный Кан Сок Юн, со своими поверхностными суждениями, напускной небрежностью и пустыми, ничего не значащими комплиментами, покажется Чон У лишь блеклым отражением подлинной красоты. Оставаясь лишь подделкой, неспособной утолить жажду прекрасного, которая будоражила, как Мун Джо был уверен, таилась в глубине его души. Тонкая, едва заметная усмешка тронула его губы, и он ощутил, как в груди постепенно разливается холодная, расчетливая решимость, вытесняя собой остатки сомнений и тревоги. Ночь продолжала укрывать "Эдем" своим непроницаемым пологом, а полумрак комнаты, казалось, сгущался с каждой минутой, словно стремясь поглотить все вокруг, оставляя лишь призрачные тени, танцующие на стенах. Ю Чон У, утомленный дневными заботами, безмятежно спал, и его лицо, освобожденное от маски привычной настороженности, казалось особенно юным и невинным. Мун Джо никогда не видел его таким спокойным днем. Кан Сок Юн, без сомнения, утомил его своими бессмысленными разговорами, своей навязчивой болтовней, не оставляющей места для тишины, для размышлений, для настоящего искусства. Ревность обожгла горло, подобная едва заметному огоньку, все еще тлела где-то глубоко внутри, напоминая о его уязвимости, о его страхе потерять Ю Чону. Но теперь это была уже не слепая ярость, а лишь слабый отголосок прежней бури, усмиренный и поставленный под контроль. Мун Джо больше не испытывал непреодолимого желания схватить Чон У, задушить его в отчаянных объятиях, заставить замолчать, навеки привязав к себе. Вместо этого, он ощущал странное, почти болезненное чувство, которое можно было бы с натяжкой назвать нежностью, чувство собственника, оберегающего свою драгоценную вещь от чужих посягательств. Он, стараясь не потревожить сон Чон У, бесшумно опустился на край кровати и, не смея прикоснуться, лишь пристально смотрел на его спящее лицо, мысленно прокручивая в голове детали своего тщательно продуманного плана. План, в котором не будет места ни для кого другого, кроме него самого. Он смотрел на Ю Чон У, изучал каждую черту его лица. Эти губы… Он помнил их вкус. Помнил, как они дрожали под его поцелуями. Как Ю Чон У отдавался ему, весь, без остатка. И он позволит этому Кану Сок Юну украсть это? Никогда. Он протянул руку, коснулся щеки Ю Чон У. Нежно, почти ласково. Ю Чон У вздрогнул во сне, нахмурился. Мун Джо отдернул руку, словно обжегшись. Но он должен вернуть контроль. Иначе он потеряет все. Убедившись, что его присутствие не потревожило сон Чон У, Мун Джо тихо поднялся и, стараясь ступать как можно тише, покинул комнату, оставив своего будущего пленника в объятиях кровати. Выйдя в коридор, он достал из кармана пачку помятых сигарет, извлек одну и, прикурив от старенькой бензиновой зажигалки, жадно затянулся, наслаждаясь терпким, обжигающим горло дымом. Запах табака смешался с затхлым, удушливым ароматом гниения, царившим в "Эдеме", создавая привычный, почти успокаивающий коктейль, помогающий Мун Джо собраться с мыслями и настроиться на предстоящую игру. И совсем скоро Ю Чон У, сам того не подозревая, окажется в искусно расставленной ловушке, из которой ему уже никогда не будет суждено вырваться. Он будет принадлежать Мун Джо. Безраздельно. Навсегда...