Темный путь по берегу реки

Колесо повозки подскочило на большом валуне, и всех основательно тряхнуло. Связанный мальчишка, один из восьми перевозимых рабов, повалился на крепкое дощатое днище. Его руки были обмотаны веревками до самых локтей, завернутые за спину, они не давали никакой опоры. Ужом он вился у ног остальных, более покорных своей судьбе, и никто не спешил ему помочь. Су Муюй тоже не должен был бы. Мальчишка был очень юн, очень зол и почти наверняка в той же степени глуп. Су Муюй не нашел для себя веских причин остаться в стороне. Тронув бедолагу за плечо, он сначала привлек внимание, а потом без слов помог ему принять нормальную позу, снова посадив в угол. В этот момент телегу снова подбросило на очередном валуне и затрясло постоянно. Попадали уже все, сам же Су Муюй легко сохранял равновесие и поддерживал поднятого мальчишку. Тот не знал слов благодарности и, закусив губу, молчал. Его слова здесь никому не были нужны. Все мысли Су Муюя были заняты целью, ради которой он позволил продать себя. И цель эта не была чем-то принципиально новым — смерть. Либо его собственная, либо того, кого поручили убить. Тряска стала абсолютно невыносима, и вдруг повозку качнуло раз, почти сразу другой, а уже после не только движение наполнилось странным хаосом, но и звуки. Снаружи закричали. В считанные секунды разрозненные крики превратились в нескладный многоголосый ор, и повозка остановилась. Рабы, которых перевозили, молчали все как один, только озирались без остановки. А снаружи убивали людей. Громкие предсмертные вскрики чередовались с лязгом оружия. Су Муюй был единственным, кто не смотрел в сторону плотной тряпищи, закрывающей их от развернувшейся бойни. С другой, открытой стороны ржали обеспокоенные кони и по пояс было видно возничего. Его серые одежды пачкали темные разводы стекающей крови, а деревяшка выше была пробита стрелой. Юная девица, одна из рабов, зажала уши и свернулась комком на полу. Су Муюй еще раз посмотрел на стрелу, та прошла сквозь дерево всем металлическим наконечником и древком на достаточное расстояние, чтобы ухватиться и вырвать. Места для маневра было достаточно, но, пока всё ещё была возможность не раскрывать своей личности, он медлил. Кто-то рядом заскулил и тряпищу, оставляющую их в относительном неведении и сомнительной безопасности, сорвали. — Тут рабы! Грязный, взмыленный в жаре боя, головорез, открывший им картину ночного побоища, крикнул это кому-то и тут же схватил за руку сидящую у выхода женщину. Та истошно завизжала, пытаясь освободиться, а тот единственный из них, что был связан, рванул вперед. Он оказался умел. Оказалось, он давно развязал свои руки. Много ошибок делал в выпадах, но для своего юного возраста и очевидной непринадлежности к подобным Су Муюю был хорош. Свернул шею нападавшему и отобрал у того оружие в считанные мгновения, пока женщины тонко всхлипывали, а мужчины напряженно выжидали. Вокруг стало светлее. Огонь расцветил ночную тьму — один из факелов поджег сухие лианы, а те, в свою очередь, перекинули его на ветки. Их богатый караван грабили. Юнец обернулся к Су Муюю: — Бежим со мной. Благодарный… — Куда? — Какая разница? На свободу! Он смотрел на Су Муюя и, видимо, был не в состоянии понять, что за спиной кто-то есть. Пришлось всё же сдвинуться. Легко сгруппировавшись, сделать выпад ногой, низко пригибаясь к полу повозки, чтобы оттолкнуть замахнувшегося ржавым мечом головореза. Им же Су Муюй сшиб еще троих, а наглый юнец обернулся и разулыбался чему-то своему. — Нечто, — громким шепотом произнес он и снова повернулся к Су Муюю. — Ну! Пошли быстрей, пока основная бойня вдали и вторая часть каравана еще не поспела! Су Муюй отрицательно покачал головой, но не успел и рта раскрыть, как очередной нищий с мечом направился к их повозке. К сожалению, еще и с факелом, который он решил бросить вперед, поджигая тент вокруг. В суматохе, выбираясь из повозки и помогая выбраться остальным, Су Муюй незаметно поддел мыском камень и легко придал ему пинком ускорения. В коленную чашечку нападающего тот вошел подобно стреле, пробивая насквозь, лишая способности сражаться и давая выбор — жить или умереть. Выбор был правильным, повалившись на землю тот завопил, хватаясь за ногу и думая теперь только о ней. И вдруг затих. Су Муюй в это время отвел взгляд в сторону юнца, подобравшего чей-то меч и сейчас сражающегося за свою жизнь и свободу. Он не видел причины, но как только на середине крик боли оборвался, сразу обернулся и судорожно стал осматривать всё и всех. Он не слышал свиста стрелы, не ощутил движения воздуха, но среди беспорядочно рубящихся стражников и разбойников увидел того, кого высматривал. Человека, стоящего почти недвижимо среди всего этого хаоса. Тот медленно опустил руку, но Су Муюй был уверен — именно она принесла такую тихую и внезапную смерть грабителю у его ног. Этот человек стоял недвижим, обводил взглядом всех и вся вокруг. Без оружия Су Муюй предпочел отступить к толстому стволу дерева и рукой махнул женщинам и мужчинам, очевидно не способным защититься и от разбойников, не то что от кого-то подобного. — Сюда, — сухо бросил Су Муюй тем, кто был рядом. Все, и даже пылкий и теперь вооруженный юнец повиновались. Отвлекшийся на них Су Муюй посмотрел в сторону человека с необычным оружием и не обнаружил его на месте, но легко нашел взглядом. Быстрый, смертоносный, тот легким шагом, словно и не спеша, перемещался от одного разбойника к другому. За ним оставались трупы. — Демоны его побери. Главный стражник. Надо бежать. Су Муюй бросил взгляд на почти прошипевшего это мальчишку. Неужели тот что-то знал? — Ты видел его раньше? — тихо спросил Су Муюй — Нет, но слышал разговоры тех, кто покупал меня. Они говорили, что я подойду для какой-то организации, если меня одобрит он. — А я слышала, что служанок тоже лично отбирает он. Если девушка не понравится, то она даже не доедет до дворца, — добавила та, что не так давно рыдала. Беспорядочным шелестом они шептались, но Су Муюй слушал вполуха, пытаясь следить за действиями того, о ком они говорили. Это было по-настоящему быстро и искусно. Скупая легкость движений поражала. Уверенности, что его удастся легко победить, не было в помине. Главный стражник? Если это был главный стражник, то кем же должен быть его господин. Су Муюй слышал самые крохи от наемников с юга о главе тайной организации принца Цзиня, его правой руке. Слышал, что каждый ученик того человека стоил десятка умелых убийц. Что ж, сейчас он видел, что слухи врали. Главный стражник стоил и десяти, и двадцати. Бежать было бессмысленно, а мальчишка, который совсем недавно не мог сам, не падая, сидеть в повозке, уже дергал его за рукав простых одежд, которые Су Муюй уже давно не носил, но для этого задания надел вновь. — Бежим или нас схватят, — почти выдохнул в плечо мальчишка. — Мы и так невольники, — подал голос кто-то из-за спины. — Это наш хозяин, убивать не станет. — Вы хотите такому служить? Фраза прозвучала садняще, надорвано, мальчишку переполняло негодование. Его здесь вряд ли кто-то мог понять. В подтверждение недоуменные взгляды и тишина остальных рабов говорили сами за себя. Тогда мальчишка перевел полный надежды взгляд на него, и стало привычно тяжело на сердце. Он это прекрасно знал — нельзя протягивать руку, если не способен защитить. И он не протянул, ответив чистую, хотя и лукавую правду: — Для меня такой хозяин даже лучше. В конце концов, его хозяин будет близок к смерти всё время владения. Лучше, если это будет плохой человек, ещё лучше, если ужасный. Мальчишка, конечно же, не понял. Ощетинился, зыркнул в сторону почти закончившегося сражения зло и испуганно, и развернулся. В лес он рванул прытко, быстро, но все равно был бездарно заметен в своих светло-серых одеждах, а опасность уже была близко. Су Муюй не мог позволить себе защитить мальчишку, но мог сделать шаг, в сторону, уводя взгляд от мелькающего между деревьев человека. И он сделал этот шаг, а следом за ним поклонился. Остальные рабы тоже склонили головы, но ни на кого подошедший слышно и шумно, явно показно, глава стражников не смотрел. Он смотрел в спину удаляющегося мальчишки. Рядом с его плечом тут же возник другой стражник, с луком. Су Муюй подумал только, что мальчик хотя бы умрет на свободе. Он же так туда хотел… — Не стрелять. Пускай бежит. Лучник тут же опустил оружие и отступил на шаг назад. И тут зашумел пухлый торговец. Су Муюй запомнил его, тот торговался, покупая рабов — самого Су Муюя и одну из женщин. — Да как же так! Стреляй-стреляй! Этот негодяй же на каждом шагу будет рассказывать, что от купца Ли Чэнъюя может убежать каждый дурак! Су Муюй, как и остальные рабы, подобострастно склонился, но отчетливо видел, что лучник даже не пошевелился. Но поразило не это, не беспрекословное подчинение, а голос, который прозвучал снова: — Эти леса полны разбойников, диких зверей и незаметных оврагов. Если этот раб доживет до утра, то свободу ему даровали боги и не нам с ними спорить. — Да как же так! Вы же даже не попытались его удержать! — А в этом был смысл? — снова звучал холодный, как северный ветер голос. Красивый, мелодичный и пустой. — Так сколько же денег за него отдано! Я уверен, что глава Тяньчуан не одобрит вашего решения! Су Муюй позволил себе чуть приподнять голову, чтобы увидеть лицо главного стражника. Оно было отчего-то странным. Не привлекательным, но и не уродливым. Словно мертвым. Ни ухмылки, ничего другого, но ответ был скорым: — Раб, жаждущий свободы даже ценой своей жизни — плохой раб. Это же я скажу и главе Тяньчуан, если он удостоит меня аудиенции по вопросу судьбы обычного раба. Слова очень шли этому бесчувственному голосу. И как же был глуп этот купец, он продолжил спорить. Наверное, только такой недалекий и слепой человек мог делать это, ведь любой другой, будь у него хотя бы кроха мозгов, заткнулся бы, услышав такой ответ. Но этот всё шумел. За что ему спасибо должны были сказать все. Главный стражник быстро отдал приказ возобновлять движение и под возмущения купца двинулся лично проверять убитых и раненых нападавших. Разбойникам явно повезло, никто не выжил. Какую пытку мог бы придумать обладатель такого голоса, Су Муюй предположить не мог, но считал, что удивился бы жестокости. Он не мог посвятить много времени раздумьям. В конце концов, он должен был изображать всем собой саму тишину и покорность, потому, как только им позволили разогнуть спины и приказали собрать все ценное с трупов, он безмолвно поспешил выполнять приказ. И лишь на секунду его одолела слабость и он посмотрел в сторону главного стражника. Тот тоже смотрел на него. *** Остальная дальняя дорога оказалась спокойной и даже скучной. Претерпевшие потерю и испуг рабы стали общаться между собой. Не последнюю роль сыграло то, что главный стражник никак не наказал никого из них, не вел долгих допросов и даже не погнал дальше пешком. Лишь сказал, что им придется дальше ехать под открытым небом, загнал всех обратно в повозку и пошел гонять остальных, заставляя в кратчайшие сроки возобновить путь, а трупы нападавших оттащить подальше с дороги. Су Муюй в любую удобную секунду следил за главным стражником. За тем, как тот отдавал приказы, как общался со своими солдатами, даже за тем, как смотрел вперед. За каждым движением. И там было на что смотреть. Словно в нем не было костей, словно не было веса у оружия, которое он держал в руках. Искусность такого уровня можно было скрыть, но не от глаз равно искусного воина. Его руки были сильны и быстры, движения легки и точны, ноги ступали без единого звука, а лицо… Что-то с ним было не так. Оно казалось мертвым и безэмоциональным. Как маска. У Су Муюя тоже была такая. Ощерившаяся клыками маска смерти. Удобная, скрывающая лицо, настоящие чувства и глупые сожаления. Стало интересно, а было ли всё это у главного стражника? Чувства, подобные тем, что терзали Су Муюя, когда он шел убивать того, кто смерти не заслуживал? Когда убивал тех, кто оказался случайно на пути и решил его преградить. Глядя на его лицо, понять все никак не получалось, и на попытки ушло всё время пути. Вполуха слушая разговоры любопытных рабынь, в которых не оказалось ничего интересного, приходилось прислушиваться и ко всем шепоткам в их колонне. Если рядом с их повозкой равнялись солдаты, охочие до разговоров, Су Муюй прикрывал глаза и пытался расслышать каждое слово. Даже если они говорили только о том, какого размера получат жалованье после этого путешествия и хватит ли его на приличных проституток. Задания не отменяло ничто, но его непривычность выбивала из колеи. Привыкший убивать, прорывая сопротивление, Су Муюй растерянно просчитывал и просчитывал свой следующий шаг в рамках необходимости притворяться перепроданным в который раз рабом с пеленок. Что частично ему было вполне легко представить… На четвертый день изнурительный путь подошел к концу у столицы Великой Цинь. Главный стражник едва ли приближался к повозке с рабами, но Су Муюй от, в конце концов, разговорившегося самого старшего из рабов узнал, что все они были куплены ему во владение. Разными наемными купцами, которых, в свою очередь, нанимал тот громкий и скандальный человек, требовавший убить бежавшего мальчишку. Покупались рабы каждые два-три лунных цикла для дворца. Всегда в небольшом количестве, но регулярно. Рассказывавший служил как раз одному из наемных купцов и тот, не сумев в краткие сроки найти кого-то подходящего, продал его. Денег получалось настолько много, а не справиться было так страшно, что хозяин без сомнений продал верного слугу. Су Муюй знал, что за критерии. Рабы выбирались по красоте, уму, другим навыкам. Ни разу до этого во дворец не купили просто красивую девушку из деревни. Красивая девушка должна была быть исключительна. Если сбежавший в первый же день мальчишка бросался в глаза, выделялся сразу, то юные девы сначала казались обычными. Но потом Су Муюй, которому в дороге успело стать скучно, отметил их красивую речь, ладные фигуры и приятные лица. Мужчины все тоже выделялись крепостью и располагающей внешностью, правильной речью и какими-никакими манерами. Значит информация, которую собрали перед заданием, оказалась верной. Сложив незамысловатые слагаемые, Су Муюй пришел к выводу, что главный стражник облечен немалой властью, раз выбирает так тщательно, и не придется лезть из кожи вон, чтобы оказаться во дворце среди слуг на праздничных аудиенциях. Их всех явно купили не стирать простыни за стеной замка. А больше и не надо — просто оказаться рядом с будущей жертвой. Пока неоформившийся план занимал все мысли, сам Су Муюй занимал место в ровном строю покупок. Солдаты впереди несли сундуки с чем-то, следом семенили девушки, низко наклонив головы, а замыкали шествие мужчины-рабы. Никто даже не шел за ними следом. Главный стражник двигался в стороне, не глядя на свою собственность, а недовольный купец чуть не вприпрыжку бежал следом, чтобы соответствовать легкому, но такому стремительному шагу. Посмотрев ему вслед последний раз, Су Муюй тоже опустил голову. Его ждала неприятная череда дней. *** Оказалось, служить сложнее, чем убивать. Безмолвная череда дней зудела в деснах. Крепко стиснутые зубы ныли, а шея устала держать голову в вечном поклоне. Су Муюй знал тяжелое время, он не смог бы его забыть ни так быстро, ни через десять, двадцать, да даже тридцать лет. Но то, что он ощущал в замке — выбивалось. Почти сразу его отделили от тех рабов, с которыми он приехал. Видел мельком только девушек, в красивых нарядах они носили то блюда с фруктами, то чайники с вином. Рядом с ними в тот момент никого не было, они щебетали и улыбались. Далеко от главных зданий дворца им было спокойнее служить, а вот Су Муюю — напротив. Приближался День поминовения усопших — Цинмин. В этот праздник во дворец должны будут приехать князья, военные губернаторы, главы самых возвысившихся кланов боевых искусств. Охраны будет больше, чем можно придумать. Если ему придется пробираться к своей жертве, прорубая путь, то он не покинет этого дворца. Чтобы убить и уйти живым, надо быть ближе… А для этого надо было склонить голову еще ниже. К сожалению, Су Муюя не определили никуда конкретно, и его дергал буквально каждый евнух, не желающий идти своими изнеженными ногами по земле. Его гоняли с бочками с водой без конца и перерыва. Посылали на рынок тащить тележку с покупками более привилегированных рабов, он рубил дрова и головы курицам. Хотя бы с кухни его изгнали, оставив за ним лишь умерщвление птицы. Дни шли, а паника нарастала. Тогда Су Муюй и наткнулся снова на главного стражника. До рассвета оставалось не так много, Су Муюй уже встал и, наслаждаясь кратким мигом одиночества, вышел из дома, где ему определили место. Взяв все необходимое с собой, он быстро направился к купальням для слуг. Далеко не маленькие и не единственные во дворце, ближайшие были расположены на приличном отдалении, но ранняя прогулка даже радовала. Позволяла привести мысли в относительный порядок. Он не мог не заметить, что в какой-то момент своего пути перестал быть одинок. Снова нарочито не скрывая шага, который, как еще во время пути показалось Су Муюю, главному стражнику сложнее было делать шумным, тот явился словно из самой ночной тьмы и преградил дорогу. Тогда, когда решил показаться. — Ты из последней партии рабов, не так ли? — без вступлений спросил главный стражник. И это обескуражило. Всколыхнуло воды спокойствия Су Муюя. Он чувствовал в поведении главного стражника что-то настолько знакомое, настолько понятное, что такой подход выбил из колеи. По всем ощущениям от этого человека, тот должен был молча наблюдать, с непоколебимой маской на лице отдавать приказы, удостаивая едва ли взгляда. А он преступил дорогу и задал простой и прямой вопрос. Пришлось пониже склонить голову, теряя в обзоре, но скрывая собственное лицо, которое сейчас могло показать лишнего внимательному человеку. В том, что этот человек внимателен, Су Муюй не сомневался. Прогнув и спину в поклоне, ответил единственное, чего ждали: — Да. Ведь с самого начала это был не вопрос. — Не занят? — Тут же обрушился второй не вопрос. — Нет, — Су Муюй снова ответил то, чего от него ждали, и еле сдержал все порывы, когда его подбородка коснулась рука. Главный стражник заставил выпрямиться, посмотреть себе в лицо. Су Муюй и посмотрел, в глаза. Такие холодные, вкупе с лицом, которое никак не притягивало взгляда ни чертами, ни мимикой, которой, казалось, нет вообще, они контрастировали с теплыми пальцами, исчезнувшими с подбородка почти сразу же. И вот теперь всё было правильно, они смотрели друг другу в глаза и не произносили лживых или пустых слов. Су Муюй весь подобрался и, тем не менее, завороженно не ждал нападения. Хотя отчетливо понимал, что в нем тоже видят много больше, чем раба со спутанными волосами и золой на лице. — Отлично. Пойдем. И снова этот человек разрушил тишину без сожаления и пиетета. Как будто он ей ничего не должен. Будто не она скрывает таких, как они. Как-то нерешительно, непонятно почему, кивнув, Су Муюй был вынужден заспешить за главным стражником, тут же повернувшимся и широким шагом направившимся только ему известно куда. Дорога оказалась неблизкой, но рассвет не успел раскрыть все её детали. Больше глядя в спину своего владельца, чем по сторонам изученной территории замка, Су Муюй мучился невозможностью сразу спланировать свои дальнейшие действия. Он прижимал к груди тряпки, которыми собирался вытираться, мыльный корень, положенный на них сверху, и гребень. У него были другие планы, а новые он никак не мог построить ещё и потому, что они шли явно в купальни. Так и оказалось. Этой дорогой особо больше и некуда было пойти, разве что к высокой стене замка потрогать камни, но это он уже делал и сомневался, что главный стражник таким интересовался. Он же проверял стены на наличие тайных ходов. А тот должен их все знать. Войдя в пустующие, никогда не остывающие во дворце купальни, Су Муюй огляделся. Этого помещения он ещё не знал, его ни разу не посылали сюда убираться или помогать слугам, да даже таскать уголь. — Прислужи мне, — в очередной раз уже привычно надругался над тишиной главный стражник, не повернувшийся лицом и теперь. — Конечно, — как и должен был, безропотно ответил Су Муюй и на всякий случай слегка поклонился. Впрочем, как прислуживать в купальнях, он не знал. А после секундной заминки понял это и главный стражник, он слегка обернулся и махнул рукой. После стало проще. Если что-то было нужно, тот жестом намекал, а Су Муюй быстро соображал. Сложилось впечатление, что, несмотря на статус, этот человек редко пользовался помощью слуг в вопросе личного обслуживания. Не подпускал никого к телу? В общем это распространенная практика среди воинов, которых невозможно устранить в честном бою. Су Муюю стало почти любопытно, а много ли прекрасных дев подсылали к главному стражнику, что он выработал такую привычку? Или юношей? Не потому ли он сейчас позвал с собой его? Эта мысль пришла как раз в последней комнатке, где хранились чистые полотнища и тонкие белые ханьфу на верхних полках. Одно из них метнули в руки Су Муюю, которые уже давно были заняты не его собственными вещами, а тем, что ему вручили до этого. Целый деревянный тазик с предметами для мытья теперь накрывало белое ханьфу и серое полотно для вытирания. Их Су Муюй только потянулся поставить, чтобы помочь раздеться развязывающему пояс главному стражнику, но движение оборвали тихим твердым голосом: — Я сам разденусь. Кивнув, Су Муюй вцепился крепче в деревянный тазик и на расстоянии пяти шагов остался всматриваться в спину главного стражника. В этом не было ничего особо эротичного, но движения его были красивы в своей лаконичности. Пояс лег на скамью неожиданно небрежным кулем, а вот ханьфу было ровно повешено на специально стоявшее здесь вешало. Слой за слоем, пока не остались только нательные рубашка со штанами. Неужели если бы Су Муюя позвали сюда для прислуживания в более широком смысле слова, было бы не прелюдией позволить себя раздеть? Как ему самому казалось, это лучший момент, чтобы показать предмету интереса природу своего желания, когда руки скользят близко к телу, а взгляды то и дело встречаются. Вспомнился холодный взгляд главного стражника, тот как раз без стеснений и красования распахнул свою рубашку и отправил к поясу, штаны — туда же. Взгляд, привыкший быстро подмечать всё, что только можно, прикипел к огромным ожогам на лопатках. Красивое, ладное тело без грамма жира, присущего богатому сословию, выдавало сильного воина, не генерала и не командующего. Су Муюй безмолвно и так тихо, как только мог, не переходя на повадки убийцы, двинулся следом и не мог оторвать взгляда. Даже тогда, когда главный стражник погрузился в воду и повернулся к нему лицом. Су Муюй поймал себя на мысли посмотреть ниже, как наградила природа этого человека, но осек себя и не позволил. Только внутренне отметил, что, кажется, он понял, отчего чары дев на нем не работали. Впрочем, на своих товарищей он тоже никогда так не смотрел, значит интерес вызывала не плоть. И уж точно не красота. Лицо главного стражника чем-то пугало, казалось чужеродным, потому Су Муюй просто смотрел ему в глаза. Те хотя и были ледяными, но, по крайней мере, не мертвыми. Главный стражник протянул руку: — Подай мыльный корень. Су Муюй изобразил суету, поставил тазик и, извлеча оттуда требуемое, аккуратно подошел к краю купальни. Камень, которым были выложены подходы к большому пространству воды, даже голым стопам разувшегося на входе Су Муюя казался теплым. Это было непривычно. Даже в своем уже не таком жалком положении в рядах Темной реки, Су Муюй купался разве что в бочке. Подобная роскошь не была ему знакома, а потому удивляла. Наверное, это и придало ему беспечности, он не успел ни одернуть руки, ни хотя бы понять, что происходит, только ощутил на запястье сильный захват. Его втянули в воду в мгновение ока, почти без брызг и удивительно мягко, но опуская под воду. Вынырнув и глотнув воздуха, Су Муюй сдержал всю свою суть, позволив себе лишь то, что в любой другой момент убил бы в себе на восходе. Он смотрел удивленно на главного стражника, отплевывался от воды, которую успел заглотнуть, и не выдергивал запястье из захвата, четко понимая, что большой палец главного стражника лежит на нем так, что любая тайна тела таковой быть перестанет. Су Муюй не мог с этим сделать ничего, кроме как позволить себе на миг исчезнуть, оставляя не убийцу, пришедшего сюда не за этим человеком, а мужчину, смущенного и возмущенного происходящим. Его сердце забилось быстрее, а лицо он попытался отдернуть, когда главный стражник потянулся и стер со щеки грязь. А потом вдруг отпустил: — Умойся. Ты весь в золе и поту. Сложно оценить, чем я владею. Не последовать прямому приказу было просто нельзя. Смывая всё, в том числе тщательно нанесенную желтизну на бледную кожу привыкшего жить ночью без солнечного света человека. Главный стражник даже дал для умывания что-то из тазика, не поленился сам вылезти. Когда хилая маскировка Су Муюя явно исчезла, что было понятно и без зеркала, на него смотрели долго и внимательно, находясь в этот момент на твердом краю бассейна. Главный стражник, хотя и голый, был в выигрышной позиции, но Су Муюй не должен был с этим ничего делать, он и не делал, только смотрел в глаза, позволяя себе раздражение, какое позволил бы себе любой другой, думая, что его не видят насквозь. — И откуда же такой раб взялся на рынке? — словно бы без интереса спросил главный стражник. — Меня продал хозяин. — Как интересно. Продолжай, — главный стражник сел, не пытаясь сделать заинтересованное лицо, даже начал расплетать волосы. Но почему-то всё казалось обманом, и Су Муюй прямо сейчас ощутил себя не в мелком купальном бассейне, а вблизи ледяного водоворота посреди реки. Насквозь лживо отвлекшись, главный стражник был полностью готов прямо здесь и сейчас сразиться. Голым и простоволосым. Ужасно пошло и грязно. Су Муюй так не любил. — Господин хотел бы узнать, как я оказался на невольничьем рынке? Или кем был мой хозяин? — Су Муюй вздохнул, словно сдаваясь и принимая правила игры. — Или? Думаешь, что не должен рассказать мне всё? Захотелось на самом деле скрежетнуть зубами. Его специально выводили? Специально! Су Муюй даже отругал бы себя. Как он вообще так легко повелся, когда этот человек едва ли выражал эмоции. Это всколыхнуло что-то, что даже назвать пока не удалось, но оно развязало язык: — Я думал, господин выберет. И тут главному стражнику стало интересно, а Су Муюй осознал природу того, что почувствовал он. То же самое же, что прочел в глазах напротив. — Кажется, я только что получил ответ на первый вопрос. Продали за твой язык? — уже быстрее и не для показушности, а скорее для дела тот расплетал прическу. У Су Муюя была другая легенда, и он боялся от нее отходить, хотя предположение, которым обманул себя стражник, тоже было очень хорошим, но вдруг недостаточным? Вдруг очередная уловка? Впрочем, не может ею не быть, они же даже сейчас пилили друг друга взглядами, он не заметил, что забыл учтиво и покорно опустить голову. — Не только, — не тратясь на попытки нагнать на себя учтивости, начал Су Муюй. — Я допустил ужасную халатность и хозяин едва не был убит безыскусными разбойниками. Он продал меня как обычного разнорабочего в наказание, не убил, и я благодарен за это. А оттуда уже новые хозяева выставили на рынке, чтобы не кормить дальше. Зимой крысы пробрались в амбар, еще один рот неожиданно оказался лишним. — Сейчас же самые посевы? — Пока они взойдут… да и не слишком хорошо я помогал на полях. Су Муюй почувствовал себя так глупо, а лицо главного стражника стало каким-то странным, а потом он запрокинул голову и засмеялся. Такой заржавелый смех не мог показаться настоящим даже самому тупому крестьянину, но в то же время он не был показным. Словно его вообще не было в этом человеке, вот и получалось, что получалось. И вдруг тот спрыгнул в воду к Су Муюю и в миг оказался напротив. Под водой ладони коснулись чужие пальцы, погладили вдоль каждой линии. Без доли соблазнительности уже обе руки главного стражника легли на пояс, споро развязывая тугую мокрую ткань, а потом взялись за отвороты и потянули в стороны все несчастные два слоя, оголяя грудь. — Светлая кожа, покорность и неумение не потоптать ростки риса. Как же мне тебя использовать, раб? — холодные глаза главного стражника ничего не обещали в то время, как его рот извергал что-то, что должно было показаться намеком. И даже если это и был намек, то напугать им здесь было некого. Отправляясь на это задание, зная, что от его успеха будет зависеть положение старейшины их организации, темной, как и её наименование, Су Муюй был готов пойти на многое. Дать осквернить свое тело даже не входило в понятие “многое”. Так, мелочь. — Как будет угодно господину, — добавить покорности в голос было намного легче, чем отвести взгляд от странного, почти пугающего лица напротив. — Что угодно? — Моя жизнь в ваших руках, — сказав, Су Муюй подумал, что это даже правда. В зависимости от решений этого человека он выживет или нет. Если тот сейчас что-то такое надумает, отчего ушлет служить к самым дальним воротам, то Су Муюю придется прийти на Цинмин в главные залы незваным гостем с оружием в руках и по трупам. Конечно, оттуда он уже не выйдет, если верить всему, что он слышал про охрану принца, но скорее всего успеет устранить цель. — Ты прав, — главный стражник положил руки на плечи Су Муюя. — В моих. Такой силы Су Муюй не ожидал и не мог вообразить в стражнике, пускай и главном. Под воду он ушел в мгновение ока и не мог трепыхнуться, отбить руку или даже использовать дно как опору. Ему просто не позволяли. Его топили как щенка практически в тазу с водой. Ведь что иначе это было, здесь глубина едва ли ему по пояс, а он не мог ничего сделать, чтобы освободиться. После нелепого и бесполезного сопротивления стало понятно, что воздуха не хватит, вырваться не получится, а это значило лишь одно — плевать, что о нем подумают. Су Муюй обхватил ладонями запястья, что его держали и сжал так сильно, как умел, одновременно обвивая всем собой. Цепляясь уже не для того, чтобы вырваться, а для того, чтобы забрать с собой. И это сработало. Вместе они рухнули в воду, вместе же опустились на дно. И ударили друг друга коротким потоком ци одновременно в местах, где соприкасались. Больно. Уже очень давно Су Муюй не пропускал ударов, и тем более не был так фатально открыт к атаке ци, но под водой иначе быть просто не могло. Главному стражнику было так же, наверное поэтому они и отпустили друг друга одновременно. Бой должен быть боем, а если бы они продолжили бить друг друга в открытые точки, их обоих хватило бы на меньшее время, чем воздуха под водой до следующего вздоха. И вот, освободившись, вынырнув откашливаясь и сразу отшатываясь как можно дальше, они оба тяжело дышали. Су Муюй даже не сразу посмотрел на главного стражника, легкие горели из-за нехватки воздуха, выжженного ударами ци, и непривычки к подобным сражениям. Расстоянию, которое между ними получилось, он был благодарен. Оно позволяло дышать и оценивать опасность и возможность повторного нападения. Главный стражник напротив него тоже дышал тяжело, смотрел своим прожигающим взглядом и не двигался. Ждал? Волосы облепили его сильный плечевой пояс, заслонили половину лица, ставшее каким-то бугристым, вода подчеркнула шрамы на груди и предплечьях. Ни одной раны в жизненно важных областях. Такой человек если решил топить, то, скорее всего, утопил бы, так что это было не более, чем проверкой. По крайней мере, для Су Муюя это не могло стать чем-то другим. Но что бы главный стражник ни проверял, он это уже понял и теперь не нарушал тишину, а вот Су Муюй как раз был вынужден: — Господин был слишком неловок и ношу свою чуть не потерял. Прошу прощения, что… — И как твой язык до сих пор не отрезали. — Потому что в руки хозяина я отдал свою жизнь, а не свой язык, — Су Муюй огрызнулся быстрее, чем понял это. Внутри похолодело. Он же хотел перевести всё в плоскость безопасную для своего задания. Показаться то ли тупым, то ли смиренным. Но не до конца, давать себя убить без причины он не собирался. А главный стражник не стал убирать волос с лица, походя в таком виде то ли на мертвеца, то ли на демона. А голос был даже живее, чем до этого: — Если ты её отдал, почему сопротивлялся? Су Муюй должен был бы молчать больше, он всегда предпочитал обдумать и отмолчаться, бить, а не говорить. Но тут сам вопрос настолько возмутил, что было не сдержаться. Хотя он и понимал, что от любого другого проигнорировал бы скорее всего. От главного стражника же слушать такую ахинею было… любопытно: — Я сказал, что моя жизнь в ваших руках, но разве вы ей владеете? Главный стражник изобразил подобие улыбки и обернулся, взяв мыльный корень. Если в его голосе было безразличие, то только истинное. То, которое не отмечаешь, потому что оно не натужно и нет ничего кроме него. Обычно такого человека слушать неприятно, как не приятно ощущать себя травой у дороги, на которую и наступать-то не надо. Главный стражник заговорил безразлично, конечно, но истинность была утрачена: — Это так. Но знаешь ли ты, кто владеет? Су Муюй знал. Это, собственно, и был самый большой риск во всем задании. Одно дело подвергать свою жизнь опасности для выполнения, другое — знать, что она в опасности, просто потому что на игровой доске есть одна определенная фигура. Даже не стараясь скрыть напряжение, он ответил: — Лорд Чжоу. — Только имя? — опускаясь в воду, спросил главный стражник, как будто не понимал. — А разве этого имени не достаточно? — Этого имени должно быть даже слишком. — Слишком для кого? Мне нечего бояться. — Думаешь? — главный стражник обернулся. Эти его купания раздражали, он провоцировал, грубо и явно, а сейчас, глядя назад, Су Муюй понял, что это началось сразу после нападения на них. Только тогда это было тонко и практически незаметно. Неужели Су Муюй чем-то себя выдал? Но чем? И есть ли смысл продолжать прятаться, когда его раскрыли? Что если Лорду Чжоу тоже известно о подосланном убийце или шпионе. Наверняка же с ним играют только для того, чтобы понять, кто и зачем его послал. — Уверен, — наконец ответил он. И главный стражник тут же отвернулся: — Помоги вымыть волосы. — Что? — Су Муюй опешил, подумав, что ослышался, но никак не мог понять, какой была фраза. — А ты думал, что я спрошу еще раз о том, кто ты? Воин, проданный как раб. Я помню. — Но господин не верит мне. — Тебе это и не нужно, главное, чтобы лорд Чжоу поверил. Разговор становился с каждым словом интереснее, так что Су Муюй поспешил исполнить требуемое и был немного удивлен тем, насколько не гармонично всё было в главном стражнике. Сейчас, когда он стоял спиной, он был очень красив. Широкие плечи с хорошо развитой мускулатурой были твердыми, а кожа гладкой. Мягкие волосы оказалось очень приятно трогать, они даже не были грязными. Главный стражник был одновременно очень притягателен и в то же время отталкивающим, если смотреть ему в лицо. Су Муюй отмахнулся от странных чувств, которые в нем будили эти противоречия, и сосредоточился на главном: — Что же мне нужно сделать, чтобы он мне поверил? — аккуратно промывая волосы, спросил он. — А что ты готов? Су Муюй чуть подался вперед, главный стражник ни на секунду не дрогнул, хотя напряжение в нем считывалось, и что-то раззадоривало внутри: — Всё. — Какие громкие слова. Не боишься лорда Чжоу, готов на всё, чтобы его обмануть. Ты так отчаялся или дурак? — Я — дурак, а кто же вы? — Любопытно? Заметив улыбку, без спроса растянувшую собственные губы, Су Муюй решил, что надо говорить правду. Его поймали, ему не выскользнуть змеей из этого капкана: — Чуть ли не впервые в жизни, — прозвучало не так легко, как должно было. — Какая же скучная у тебя жизнь. — Наверное. Разговор утих. Ещё недавно Су Муюй порадовался бы этому. Его раздражало отношение главного стражника к тишине, его панибратство и пренебрежение ею. А сейчас, когда она наступила, сам был ей не рад. Аккуратно массируя волосы, он искал повода заговорить. Они задали друг другу столько важных вопросов и оба умудрились не ответить. Кусая губу, он изнемогал желанием ранее не слишком-то ему и знакомым — ужасно хотелось ещё поговорить. Пока Су Муюй придумывал повод раскрыть рот, главный стражник закончил купаться, вытерся и скрыл свое тело под тонкой тканью белого ханьфу. И помог: — Вымойся тоже. Тщательно. — А… — что ответить в голову не лезло, а главный стражник быстро вернулся и бросил ткань у края купальни. Даже ханьфу. — Сколько непонимания. Неужели тебя с такой внешностью не купали, чтобы пригласить в спальню? Как ты мог прийти сюда, не будучи к такому готовым? Я подумал, что ты слышал все сплетни о лорде Чжоу. Су Муюй смутился: — И при чем же здесь хозяин? О нем говорят как о страшном человеке. Действительно страшном. Что же пугающего в том, чтобы немного потерпеть? — Потому что бывает, что терпеть надо совсем не немного, — главный стражник сел на кушетку, откинулся на край и стал выглядеть особенно тревожно. Для Су Муюя. Он даже заспешил выполнять сказанное, но сразу же понял, что для этого надо раздеться, и сердце ускорило бег. Это было так чудовищно странно. Су Муюй бросил еще взгляд в сторону главного стражника, тот продолжал сидеть в густой тени, отбрасываемой на кушетку. Его волосы шелковыми змеями струились по белому хлопку, лицо не было видно и образ приобрел целостность. Вот только для Су Муюя этот образ оказался странно влекущим. Захотелось разрушить обманчивое впечатление: — Терпеть можно столько, сколько имеет смысл терпеть. — И ты видишь этот смысл? — голос главного стражника даже на миг не сменил интонации, хотя казалось, что его взгляд прожигает дыру. Мокрые одежды тяжелыми лужами ложились на край купальни, подальше от сухого. Снимая с себя немногие слои ханьфу, Су Муюй прекрасно понимал, почему сам его противник поспешил раздеться — он был в более выгодном положении. Одежда не тянула на дно своим весом, не путала и не сбивала движений в воде. Главный стражник увидел в Су Муюе опасную силу или перестраховался? Что бы это ни было, а такая внимательность впечатляла и требовала определенного обращения. Поэтому он решил говорить правду и дальше: — Этот смысл не нужно видеть, его нужно придавать. — Какого интересного раба я купил. И слушать интересно. И смотреть. Последний комментарий отозвался волнением в груди. Су Муюй к такому не привык и поспешил занять себя мытьем под пристальным взглядом главного стражника. Закончив и даже скрипнув зубами всего пару раз, когда ему указали распустить волосы и тщательно их вымыть, он завернулся в чистое легкое ханьфу. Слишком легкое для царящей сейчас погоды, но подходящее для теплых купален. Главный стражник откуда-то достал кувшины с вином и указал не успевшему задуматься Су Муюю на кушетку рядом со своей. Вино тоже предложил. Как и выбор: — Ты можешь присягнуть мне на верность или попытаться удивить причиной, почему не можешь это сделать. Только успев присесть и принять кувшин из холодных рук, Су Муюй ответил: — В стенах этого замка разве не все верны господину? — он был готов к вопросу и от ответов убегать не собирался, но и открытой книгой быть не хотел. — Да и много ли стоит клятва верности от такого низкого человека, как я? Повернув голову к главному стражнику, он отхлебнул вина, мигом согревшего губы и горло. Смотреть на распущенные волосы и согнутое на спинке кушетки предплечье было занятно. Литые мышцы и красивые сильные, даже немного широкие кисти рук, приковывали взгляд, и голос, монотонный и безразличный, обретал очертания стойкости. Не мог такими руками обладать человек слабый духовно. — Даже нищий может дать клятву, которой будет верен. — Что же заставит его её дать? — А это и есть главный вопрос. Пока не знаю. Ни про нищего, ни про тебя, — главный стражник чуть повернул голову и отсалютовал кувшином прежде, чем опрокинуть его в себя. Какой же странный человек попался Су Муюю на пути. Он ответил ему тем же жестом, но своё вино лишь пригубил, решив, что с него не убудет: — Моё слово вам не нужно, господин. А тот усмехнулся: — Теперь мне его ещё больше хочется. Потом они пили. Главный стражник, казалось, и не пьянел вовсе, хотя и выудил за кувшином второй кувшин. Ранним утром он вливал в себя добротное вино как бродяга на обочине дороги дешевое пойло. Огласив свое желание, он и пальцем не пошевелил, чтобы добиться его исполнения. Сидел и пил, и только постоянно смотрящего в его сторону Су Муюя отвлекал настоятельными рекомендациями смотреть утром на что-то прекрасное, например, гладь воды или вверх, на облака. Стараясь выполнять их, Су Муюй смотрел на облака и думал о главном стражнике каждую секунду, хотя и не мог сосредоточиться, чтобы понять, что он о нем думает. А тот пил и в какой-то момент совсем сполз по кушетке, лежал расслабленный в этой своей густой тени и напоминал гадюку, мимо которой и ступить то опасно, не то что потревожить. Су Муюй мог любоваться им, уже не таясь, хотя и разглядеть что-то едва ли был шанс. — Ты когда-нибудь уже нападешь? — главный стражник поднял голову, подпер её ладонью, но на Су Муюя не посмотрел и себе в глаза заглянуть не позволил. — А я должен? — Я не верю, что ты не догадался, что догадался я. — Как сложно, господин, я не могу вас понять… — хотя на него не смотрели, но Су Муюй потупил взгляд. — У меня те же проблемы. Никак не могу понять, почему убийца не пытается убить того, кто его раскрыл. Су Муюя обуяло какое-то непонятное озорство, и он, отхлебнув еще немного сладкого вина, руки водрузил на боковую спинку кушетки, сложил их так, что оба локтя торчали вперед, а подбородок удобно располагался на скрещенных предплечьях. Лежать так было не удобно, но главный стражник на такое длинное движение обратил свой взгляд. Его темные непроглядные глаза едва ли получалось разглядеть, особенно за ниспадающими по контуру лица и сейчас пушащимися волосами. Те некоторыми прядями вовсе пересекали лицо. Как его это только не раздражало? Но главное — его интересовало, что скажет Су Муюй: — Но если убийца пришел не за вами, то какой смысл ему пытаться? Ведь тогда он не сможет дотянуться до своей жертвы. — Хороший ответ, — прошелестел тот едва слышно. — Вы же не ждали, что убийца не захочет лишних жертв? Су Муюй уже много раз слышал, что такие его мысли удивляют тех, кому жизнь — разменная монета. Хотя главный стражник и решил не убивать сбежавшего слугу, но видно было, что сделал это не из милосердия. Он просто действительно считал, что такой раб будет бесполезен. — Я ожидал, что мне придется купаться, пока твой труп будет остывать рядом. — Теперь и я знаю страшный секрет? Вкусы главного стражника специфичны почти слишком? Тот, кажется, улыбнулся, но постарался скрыть это за еще одним глотком вина. И вдруг из расслабленного состояния весь собрался, сел, а следом и поднялся. Не рвано или резко, напротив, его движения были на редкость грациозны, но так стремительны, что Су Муюй опешил. Он сказал что-то не так? Разве их чувство юмора не совпало? Главный стражник собрал волосы руками и перекинул вперед, через одно плечо, как бы отгораживаясь тем самым от Су Муюя. Еще и стоял боком: — Кто знает, сколько еще страшных секретов узнаешь здесь. Осторожней. Твой хозяин — страшный человек. Су Муюй поспешил тоже встать, у него внутри всё было как-то странно. Вроде бы он был во всем прав и в то же время, что-то упускал: — Я буду, — всё, что вырвалось у него изо рта. — Вы — тоже… господин. Тот чуть к нему обернулся: — Не знаешь моего имени? — Нет. — Общайся с другими слугами больше. Выделяешься. — Хорошо, — Су Муюй даже закивал на автомате. И не ждал никаких дальнейших слов, но они прозвучали: — Чжоу Сюй. Чжоу Сюй… Вряд ли главный стражник, Чжоу Сюй, понимал как много значит имя для человека, у которого его долго не было. *** На следующий день главный стражник кинул ему яблоко. Как всегда бесстрастный, он проходил мимо и, на миг встретившись взглядами, подмигнул и вдруг кинул. Су Муюй поймал. Ещё через день приказал принести ему ужин в сад, а потом пил весь вечер, ничего не съел и пытался угадать на каком оружии специализируется Су Муюй. Угадал, конечно, просто Су Муюй не признался и честно удивился, как много видов знает главный стражник. Называть его по имени даже про себя он боялся. Не знал почему, но все нутро переворачивалось от попытки. *** С каждым днем становилось теплее. Холодные ветра уступили восточным и южным, деревья набирали почки, а кустарники уже несмело зеленились, обещая бутоны к Цинмину. Южнее, где располагалась Темная река в двух неделях пути, уже, наверняка, вовсю цвели цветы. Там шли дожди и холода наступали не часто и не надолго. Су Муюю повезло, что он говорил на том же диалекте, что и здесь, на севере. Только поэтому каждый вечер он мог перекинуться словом с Чжоу Сюем. Ничего он не ждал так же сильно. Выслуживаясь весь день на тяжелых работах, смотрел внимательно по сторонам, а вечером искал только одну фигуру. Как правило в тени деревьев или в темени забытого слугами закоулка Чжоу Сюй поджидал его, хватал за рукав и затаскивал к себе, в темноту. Он то пил вино, то угощал фруктами. Как человек в его должности сохранил такой живой нрав, объяснить себе не получалось. Как не получалось и пресечь свою тягу к нему. Су Муюй хотел хотя бы прикоснуться. Они разговаривали ни о чем, а потом Чжоу Сюй спрашивал, когда время Су Муюя кончится. Он же здесь не навсегда, а только покуда ищет свою жертву. И это было отвратительной правдой. Но до Цинмина было много времени. Это было важное убийство, на него Темная река была готова потратить не только не один месяц, но и Су Муюя, занимающего уже давно не место безымянного убийцы в её рядах. Себя пускать в расход он не желал, потому искал способ. *** — А-Муюй, — больно коверкая его имя, позвала старая повариха. — Да, тетушка, — покорно и без настоящего недовольства подбежал к ней Су Муюй, и ему сразу же в руки вручили поднос с едой. — Отнеси в дальние купальни, — указала она и водрузила на поднос три чайника с вином. Его сладкий аромат показался влекуще знакомым… — Но? — Не нокай мне! Иди! — повариха попыталась стегнуть его полотенцем, сдернутым с плеча, но Су Муюй на автомате увернулся. — Не девиц же мне посылать нести ужин в купальни! — Да-да, иду, злая ты женщина! Ночь же уже, где все те, кто должны бы тебе помогать! — увиливая от еще одного выпада полотенцем, но не спеша сбегать, Су Муюй перехватил поднос ловчее и почти на ухо сказал поварихе: — Распугала всех! И тут она забранилась часто и почти непонятно. Тетушка была откуда-то издалека и, злясь, всё еще переходила на свой диалект, хотя и жила во дворце уже больше десяти лет. Су Муюй рассмеялся, он последовал совету Чжоу Сюя и общался много больше, чем в первые дни, и не жалел. Он не только больше знал, уже приблизительно представляя где поселят гостей на Цинмин, но и растворился в толпе таких же, как он, слуг. — Иди уже, наглый мальчишка! И пусть тебя там загоняют с кадками воды! — повариха добавила ещё каких-то громких, но непонятных напутствий, а Су Муюй поспешил выполнить указание. Не страшны ему были ни кадки, ни ругань. К тому же настроение сильно улучшилось, когда он услышал про дальние купальни. За всё время он не видел, чтобы кто-то кроме главного стражника ими пользовался. Добравшись до них в считанные мгновения, Су Муюй со всем заученным уважением проник внутрь, но все равно не успел. Чжоу Сюй уже сидел на привычной кушетке с распущенными волосами, да еще и почти сухими. Одетый в белое ханьфу, недвижимый и молчаливый он производил страшное впечатление, но стоило ему заговорить с Су Муюем, которого он быстро заметил, как видение исчезло: — Надеюсь, что тебя пошлют за моей смертью. Я успею вырастить внуков. Быстро избавляясь от ноши и беря с подноса вино, Су Муюй подал его Чжоу Сюю: — Чтобы вырастить внуков, нужно сначала воспитать детей. — Откуда ты знаешь, что у меня их нет? — Вы вечно сидите и пьете. Так детей можно разве что зачать, но никак не воспитать, — Су Муюй тоже взял вино и вдруг почувствовал, что его щелкнули по заду. — Ай! Он даже не заметил этого подлого нападения, но выпад сделал в ответ сразу и не думая, а Чжоу Сюй легким, но чрезвычайно сильным движением оттолкнулся от земли и взлетел на крышу. Не размышляя Су Муюй вскочил на крышу вслед за ним, а тот вдруг остановился и обратил свой взгляд к луне и тут же отвернулся. Она светила в спину Чжоу Сюю, превращая его в темный провал, а тот лишь поднял руку и влил себе в рот добрую часть вина: — Да и зачать их никак, я пью с тобой и уже видел, что, несмотря на красивое личико, ниже пояса ты мужчина. — А вы пьете только со мной? — не успел пресечь странный вопрос Су Муюй и неловко переступил с ноги на ногу. Он не хотел выдавать свою тревогу, потому обхватил себя руками, словно порыв ветра оказался для него слишком холодным. Ветер стерпел бы и не такие обвинения, пока гнал тяжелые облака к низкой луне. Не признаваться же, что ответ ужасно волновал. — Конечно. Во всем замке убийц больше нет. Я же должен за тобой присматривать, вдруг ты решишь лишить меня господина и теплой должности при дворе. Тон Чжоу Сюя был как обычно довольно холодным и безразличным, но в то же время как будто весёлым. Он и правда не выдавал Су Муюя и не делал ничего для того, чтобы ему помешать, кроме того, что следил. И судя по тому, что удалось узнать про грядущий праздник, не было ни единой возможности Су Муюю выполнить свое задание, не прорубаясь сквозь стражников и многих воинов, если не сговориться с кем-то. И если выбирать, то он этот выбор уже сделал: — Я не убью никого в этом замке, — признался Су Муюй, посмотрел вниз на воды, где хотели закончить его жизнь, и добавил. — Того, кого мне нужно убить, не будет здесь до самого Цинмина. А в Цинмин не станет его. Или меня. Может и обоих. Устроит любой исход. Тишине в этот раз было отдано уважение. Она звучала своим особым гулом, а Чжоу Сюй не нарушал её так, словно это для него было привычно, а вовсе не то неуважение и панибратство, которое он обычно проявлял. А вот Су Муюю показалось, что ему как раз понравилось портить звучание своей “давней соратнице”. — Высокая цена, — разбил раздумья Чжоу Сюй. — Зачем её платить? — У меня есть причины. — И я хочу их знать, — прозвучало тихо, но ничто и никогда не было сказано Чжоу Сюем так. Су Муюй и секунды не думал, прежде чем ответить. Тон Чжоу Сюя был как последняя попытка, как решающее слово, как всё, что было важно в жизни. Осознавая, что для него это не нормально, он признался в том, в чем предпочел бы никогда и никому не признаваться: — Мой… учитель. Важный человек. Его положение, а это значит, что и жизнь, зависят от того, выполню я это задание или нет. Он важен мне. — Любовник? — Учитель! Я же сказал… — Это может быть одно и то же. — У нас не такая организация. Что сказать еще, Су Муюй не знал. Он чувствовал, что хмурится. Обычно бесстрастное лицо, которое он отлично умел держать, предало его, отражая эмоции. То, как с ним неожиданно заговорил Чжоу Сюй, было необычно, знакомо… Но не успел он усомниться в своей внезапной откровенности, как к нему сделали шаг по пологой крыше. Легкий, неслышный шаг, а потом Чжоу Сюй протянул свой кувшин: — Вино кончилось. Такой напряженный момент! Возмущение было таким огромным и таким светлым, что сдержать его просто не получилось: — Так пойди и возьми новый кувшин! Чжоу Сюй рассмеялся. Су Муюй не сразу понял, что тоже. *** Теперь каждый день они встречались. Это были не случайные хулиганские выходки, чтобы пересечься, как до этого. Хотя фруктами Чжоу Сюй его по-прежнему угощал. Вечером, уединясь в дальних домах для гостей, где сейчас никого не было по причине ожидания большого праздника, Су Муюй мог бы и голодать, всё равно уходил бы оттуда с чувствами, которых, казалось и не понимал в себе, но подозревал, что так ощущается счастье. В темноте, в которой Чжоу Сюй чувствовал себя явно свободнее, они сидели рядом и разговаривали. Тот аккуратно расспрашивал о целях и условиях заказанного убийства. Еще аккуратнее интересовался, почему для его наставника так критически важна одна единственная смерть. Ходили вокруг да около приближающегося Цинмина, и очень быстро Су Муюй выложил, кто будет его жертвой. Он не был бы собой, если бы не понимал, что Чжоу Сюй — это его единственный шанс выжить и выполнить свою задачу. А чуть глубже он со страшной силой хотел ему доверять, уверенный, что им есть что предложить друг другу. Несмотря на свою уверенность, Су Муюй так и не спросил прямо, но во всех их скользких разговорах сквозило напряжение предложения стать сообщниками. Он чувствовал, что от него скоро что-то попросят и всеми возможным способами пытался дать понять, что его любая цена устроит. Вот только очень быстро сбивался и витал в облаках теплой ночи. Мысли покидали голову и оставался только запах фруктов, пряного вина и Чжоу Сюя. Тепло его тела, ощущаемое в редких соприкосновениях, и собственный жар и стук сердца. Так несвоевременно узнанное желание наверняка что-то творило с его решениями, иначе он не понимал, почему еще не припер Чжоу Сюя к стенке с требованием решить, что тот хочет за свою помощь. Не было ни единой причины, кроме той, что сидеть в темноте с ним Су Муюй хотел бы до самого утра. *** На третий день, когда было обсуждение плана дворца и нужных тайных ходов, Чжоу Сюй наконец спросил. Вот только совсем не то: — Всё ещё уверен, что не хочешь остаться здесь слугой? Может, даже повышу тебя до стражника. У Су Муюя не было заготовленного ответа. Остаться? Оставить Темную реку, не всегда легкую работу, единственное, что он умел в жизни? И наставника, которому обязан, потому что сам так решил? Ради предложения такого странного, пусть и сильно нравящегося ему человека? Он не мог даже понять, как думать, чтобы что-то надумать, поэтому уточнил не самую незначительную деталь: — Неужели решил спасти этого князя? — Нет. Чжоу Сюй сидел рядом на подушках, на улице шел дождь, заглушающий их разговор, свежесть от него пробиралась в комнату и под одежду. Холод этого “нет” был сильнее. Су Муюй привык к нему, он захватывал и притягивал. Как и сам Чжоу Сюй. Жаль, что эти чувства были так неуместны. Пришлось заставить себя проглотить тысячу просящихся в ответ вопросов и просить о единственно важном, одновременно уходя от предложения, к которому не был готов и не знал, будет ли: — Тогда помоги мне. Проведи прислуживать на празднике. Они сидели так близко, в такой беспросветной тьме, что только обостренные чувства помогли Су Муюю понять, когда к нему повернули голову. Смотрел ли на него Чжоу Сюй как на равного, как на инструмент или как на разменную монету оказалось так неважно. Важно, что смотрел. Хотя бы недолго. Невольный жар довольства охватил изнутри, пока тот обдумывал ответ, и чуть не затопил, когда прозвучало тихое и уверенное обещание: — Проведу. *** После того вечера у них осталось всего несколько дней, и последний из них они провели на крыше купальни. Той самой, дальней и заброшенной. Ночь, не чета предыдущим, была сухая, теплая и ясная. Месяц не давал того света, которого хотелось бы сегодня, но Су Муюй довольствовался и малым. Он все еще не смел открыто пялиться на лицо Чжоу Сюя. Тот всегда в таких случаях смотрел в ответ, так долго, как только было нужно, но это разглядывание не давало ничего. Некрасивое, странное лицо смущало еще больше, поэтому Су Муюй предпочитал довериться своим ощущениям. И они утверждали, что он очарован этим человеком. Поэтому тянул каждую встречу. Тянул и сегодня, наслаждаясь тем, что мог находиться хотя бы рядом. В последний раз. Уже до этого все было подготовлено. Обсуждено и пережевано. Оставался только один нерешенный вопрос. — Я придумаю, что делать с лордом Чжоу. В любом случае, сразу, как только ты убьешь князя, об этом узнают, и тогда он, как глава Тяньчуан, может быть вынужден реагировать. — Отвлечешь? — Закрою его глаза. Смогу. Если сам Чжоу Сюй без стеснения однажды спросил про любовника, то Су Муюй этот вопрос задавать не захотел. Природу своего влечения к этому человеку он понял не сегодня. Дураком был бы, если бы не понял. Прекрасно осознавал, что завтра они расстанутся, и просто не желал знать точно, что его влечению здесь не было места изначально. Наслаждался тихо вином и последним вечером своей мирной жизни рабом, где он мало чего узнал про рабство. Интересовало разве что единственное, что должно было бы давно быть произнесено: — Ты же попросишь у меня что-то за свою помощь? — Попрошу. И у тебя не будет права отказаться. Вот и всё. *** Су Муюй дышал глубоко и не посмел бы обернуться. Обе его руки чуть ниже плечей сжимал Чжоу Сюй и сзади, на ухо, шептал свою проклятую просьбу: — Переспи с ним. В горле стало горько. Не от того, что хотел от него тот, а от того, чего не хотел. Разделить ложе с собой он не предлагал ни разу. Не просил и не требовал. Даже намека не давал, что такое возможно. И тут же добавил в горькое будущее знакомый привкус металла: — А потом убей. Он изувечит твоё тело, по крайней мере, так подумают. Оставит синяки и ссадины, возьмет тебя как женщину, но никто не заподозрит тебя, когда будут искать убийцу и закроют дворец. Ворвутся в его спальню, ведь искать будут везде. — А сам лорд Чжоу? — Он заснет. Я обещаю тебе, даю своё слово, клянусь смыслом всего совершенного за мою жизнь — он тебе не помешает. А когда придут тебя искать — не потерпит подозрений. Поверь, глава Тяньчуан достаточно жестокий человек, чтобы свита твоей жертвы уменьшилась в том же месте. — С чего ты взял, что всё получится? Ты сам мне тысячу раз говорил, как опасен он, и вдруг распоряжаешься им как марионеткой. — С того, что смерть князя ничего не будет значить для Цзинь Вана, а, значит, и для лорда Чжоу. Я его знаю. — Ну хорошо… хорошо, — Су Муюй чувствовал холодные руки сквозь ткань, но не мог себе позволить дрожь, хотя внутри всё сотрясалось. Так обидно ему вообще когда-либо было? — Ты же с самого начала это всё задумал? Еще когда топил меня в купальнях? — Когда увидел, как ты спокоен во время нападения в лесу. Су Муюй зажмурился, приоткрыл рот и тихо выдохнул все свои чувства. Какой же он был дурак. И будет: — Убью, даже если это будет стоить мне жизни, — произнес отвратительную правду и распахнул глаза, вдыхая свежий воздух. А Чжоу Сюй чуть ли не прижался сзади, чтобы шептать совсем на ухо: — Не будет. — Так во мне уверен? — звучало не зло. Почти. — Возможно, я уверен только в тебе. И мне не нужно, чтобы ты убил его в ту же ночь, но поклянись, что убьешь. Руки на предплечьях сжались сильнее, а Су Муюй понял, что напряжен от макушки до пяток. Он очень хотел сказать что-то другое, но не мог: — Клянусь. Яд надежды побежал по жилам. Не в ту же ночь… если не в ту же ночь, то это всё меняет, он сможет это сделать. Вернувшись в Темную реку, он получит влияние и сможет и не такое. Он не смог сдержаться, чуть обернулся и понизил голос до еле слышимого и как только начал говорить, почувствовал как к нему со спины стали ещё ближе, невыносимо ближе: — Пойдем со мной. Тебя вычислят, тебя… Чжоу Сюй рассмеялся: — Убей его и моя жизнь навсегда останется в твоих руках. Но до тех пор я буду здесь. У меня для этого тоже есть причины и ты успеешь их узнать. Это я тоже обещаю. Иди. Сильный толчок в спину придал ускорения и вытолкнул из тени вовсю зеленящегося дуба. Су Муюй тут же обернулся, но никого уже не было. *** — Лорд Чжоу, — шептали служанки. — Не смотри. — Как тебя нарядили, красавец, осторожней, — говорили не громче. — Всем сегодня выдали новые одежды, но ты красивей всех. — Твои волосы такие длинные и мягкие… — почти не скрываясь, трогали. — Почему не распускал раньше?.. А он не слушал, смотрел на статного, невероятно красивого лорда Чжоу, чьи движения у него просто не было шанса не узнать. Как и его тщательно скрываемые слишком бесшумные шаги — поступь нужная только воину и убийце. Су Муюй за то недолгое время, что с вожделением смотрел на своего Чжоу Сюя, выучил каждую стертую усилием воли черту. Прямой стан, поджарое тело, несвойственное сытой знати. Лорд Чжоу, в отличие от главного стражника, собирал все волосы в высокий пучок, украшенный темным строгим гуанем. Ему не нужно было скрывать овал лица, где, по всей видимости, крепилась хитрая маска. От его взгляда пробирало как от холода, Су Муюй тонул в черноте глаз и не хотел спасения. Таким оказался лорд Чжоу. — Это страшный человек, не пялься, дурак, — дернул за рукав один из рабов, с которым он проделал путь от самого рабовладельческого рынка. А наваждение всё равно не прошло. Лорд Чжоу повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза, а потом отвернулся и кому-то улыбнулся. На всё мельтешение вокруг него обращать внимания не хотелось. Да и не получалось. Обычная сконцентрированность рассыпалась в тысяче догадок. А потом Су Муюя тронули за локоть и отозвали в сторону. План, разыгранный по-военному мастерски, нигде не трещал, нигде не вызывал сомнений. Не успев увидеть и половины праздника и лишь на мгновение узрев свою жертву перед тем, как наткнуться взглядом на строгого и жестокого главу Тяньчуан, только недавно вышедшего из тени и переставшего скрывать свое лицо, а потому узнаваемого по описанию, Су Муюй покинул главные здания. Молчаливые кроткие служанки сопроводили его к купальням, а ретивый слуга шепнул, что может передать что-то его родным, если Су Муюй отдаст сапоги. Это казалось таким абсурдом… Служку Су Муюй послал и только это позволило утрамбовать в себе разрастающийся гнев. Знакомое, яркое чувство, которое он так долго в себе усмирял… Сейчас оно могло бы овладеть его душой, вот только что-то еще глубже не давало. Оно было сильнее, больше и ярче. Имя этого чувства, тем не менее, Су Муюю сейчас казалось отвратительным. Особенно, когда кроткие служанки преподнесли ему набор разных бутылей и предложили помочь подготовиться к трудной ночи. Раньше он дев не посылал, но сегодня забрал из их рук флаконы и рявкнул, что сам справится. В покои лорда Чжоу, а может и не его вовсе, а такие же подставные, как всё в этом человеке, Су Муюя привели чистым, благоухающим и с плотно сжатыми губами. Чжоу… Сюй уже ждал его. Тяжелые двери затворились за спиной, оставляя их наедине друг с другом и искусственным светом, не нужным им двоим, привыкшим к темноте. — Что замер? Боишься? — этот проклятый Чжоу задал вопрос своим обычным холодным голосом. А вот Су Муюй так не хотел. Его, оказавшееся таким слабым, сердце заходилось дрянным боем. Оно же и заставило прошипеть в ответ: — Трепещу. Су Муюй все равно не мог отвести взгляда от лица лорда Чжоу и был уверен, что скупая мимика на его настоящих чертах стала последствиями ношения маски. Оттого неожиданней и значимей показалась легкая, еле заметная при таком свете и расстоянии улыбка. Если бы Су Муюй не ловил каждый вздох этого человека и не запомнил ритм его сердца как свой, он бы не заметил. — Отлично. Подойди. Ты же знаешь, зачем ты здесь. Су Муюй в несколько больших и быстрых шагов подошел к лорду Чжоу, встав так близко, что руку можно было протянуть. Или нанести удар: — Знаю? Я точно знаю? — Разве я хотя бы в чем-то тебе солгал? — Мне обещали, что лорд Чжоу закроет глаза, — сильно понизив голос, прошептал Су Муюй. И тот закрыл. Стоял так близко к убийце, человеку, которого едва ли знал, и закрыл глаза. Вся ярость в Су Муюе как иссякла, а то большое и сильное чувство, которое приходилось видеть, потому что не видеть просто не получалось, заставило действовать не логично. Ступить вперед, вцепиться руками в плечи, а губами припасть к губам. Еще и жадность откуда-то взялась, диктующая целовать не нежно, а ворваться языком в рот, словно он собирался съесть Чжоу Сюя… лорда Чжоу. — Чжоу Цзышу, — уперевшись руками в грудь и слегка оттолкнув, сказал тот. — Чжоу Цзышу закроет глаза, отвернется и подставит горло, когда ты позовешь его этим именем. До этого момента зови меня Чжоу Сюй. Су Муюй даже не заметил, как потерял опору под ногами, пока слушал совершенный голос, и упал спиной на мягкие подушки в кровать. Кровь побежала по венам быстрей. Он ничего, совсем ничего не понимал, но тихо сказал, глядя в упор и весь подбираясь: — Так чего тянуть, А-Сюй? Может, сейчас? — Если сейчас, то позови меня по имени, — Чжоу Цзышу поставил колено на кровать между ног Су Муюя и опустился сверху, вовлекая в такой же дерзкий поцелуй, что до этого изобразил Су Муюй. Только опытнее. “Сволочь”, — подумал Су Муюй и прикрыл глаза. Все, кого он победил на своем пути, были бы разочарованы, останься они в живых. В свое оправдание — он и предположить не мог, что поцелуи могут быть так приятны. Его губ когда-то касались мягкие, очаровательные девы своими розовыми устами, а он млел только сейчас под твердыми, давящими и деспотичными. Он тоже так хотел. Обхватив ладонью шею Чжоу Цзышу, Су Муюй попытался управлять поцелуем, и ему, неожиданно, позволили. Без боя и просьб. Чжоу Цзышу, влекомый мягким давлением на шею, наклонил голову и впустил в свой рот так глубоко, как хотелось. А хотелось ужасно. Горячий язык в ответ, слабо отталкивая, понукал к большему, и Су Муюй это большее брал, пока его пояс грубыми рывками развязывали. Как можно так сходить с ума? От одного поцелуя, от того, что его грубо раздевали, дергая ткань в страстном нетерпении. Чжоу Цзышу, не расправившись до конца с поясом, потянул за ворот, наверное, ткань даже больно впивалась в кожу, но Су Муюй почувствовал только поцелуй в едва оголившееся плечо. Его губы освободили, но лучше бы заткнули, ведь тогда ему не пришлось бы, презирая себя, спрашивать снова и снова: — В какие игры ты играешь? Что задумал? — всё еле слышным шепотом, ведь вся суть, всё то, что позволило однажды выжить, вопило, что с этим человеком надо точно знать, что делаешь. Или не делать этого. — Я же предупреждал. Возьму тебя, — Чжоу Цзышу вдруг как-то сильно припал к шее, то ли сводя с ума лаской, то ли почти кусая, а руку за предплечье чуть завел над головой Су Муюя. Вторую руку еще медленней поднял, за запястье, сжимая сильно, до явных синяков. Но всё это стиралось ощущениями, которые разливались по телу от губ на шее. Су Муюй мог оттолкнуть, мог бы и выказать, что ему больно, вот только действительно его волновала только тянущая совсем не боль, но так похоже, между ног. Ему ужасно, до одури было нужно… и такой нужды он не испытывал ни от чьих прикосновений, ни от собственных ласк, когда рос и хотел такого чаще. А Чжоу Цзышу продолжал. Целовал грубо, но недостаточно, чтобы это было неприятно. Подмял под себя, пользуясь собственной большей опытностью и только возвращаясь к губам, целуя, позволял вести. Позволял равно так же, как Су Муюй позволял оставлять на себе видимые синяки, явные засосы, которыми скорее всего уже цвела его шея, и раны, которые глазами не увидеть. Хотя этот страшный человек, может, и видел всё отчетливей многих. После очередного глубокого поцелуя Чжоу Цзышу поднялся на вытянутых руках и окинул взглядом Су Муюя. Тот решил не шевелиться, только взглядом пилил, не позволяя себе думать, что сделает, если Чжоу Цзышу не посмотрит в ответ. Тот посмотрел. И слегка отпустило, Су Муюй надеялся скрыть свое облегчение дерзким вопросом: — Наигрался? Теперь я выгляжу как твой любовник? — Разве можно наиграться, когда перед тобой такое великолепие. Я даже не начинал, — тонкая улыбка на не привыкших губах смотрелась странно искренней. Чжоу Цзышу наклонился ниже и оставил легкий поцелуй на уже зацелованных губах. — И ты должен выглядеть как жертва жестокого насилия. Именно так выглядят мои любовники. Они снова смотрели друг в друга, из-за только что случившегося поцелуя их лица были слишком близко. В глазах Чжоу Цзышу плескалось странное удовлетворение и безграничных размеров спокойствие. Су Муюй не верил, что кто-то может знать его и ощущать что-то подобное без капли обязанности. Ведь Чжоу Цзышу и правда не был обязан. Ничем. Никак. Он целовал не за деньги, не потому что был благодарен. Он делал это просто так? Значило ли, что он не понимал до конца, кто перед ним? Вырывать руки, вырываться в целом, скручиваться и бить всем весом своего тела, нагнетая ци в кости, утяжеляя удар — всё это Су Муюй умел. Когда он не защищался, а нападал, он был тем, кто смог выжить и продиктовать свои правила. Подсечка, удар, рывок и вот уже он прижимал Чжоу Цзышу к шелкам постели. Уже он возвышался над поверженным… кем? Впрочем, с именами в жизни Су Муюя было всегда плохо, так он и сейчас не стал никак называть этого человека, которому хотел показать свою силу в достаточной мере. Чжоу Цзышу, у которого даже прическа не растрепалась, сжал его бедра ногами, но вместо того, чтобы опрокинуть, что легко мог сделать, учитывая его ощущающиеся металлическими мышцы, и продолжить битву, зашептал: — Останавливаешься. Тебе не хватает самой капли, ещё чуть-чуть, и ты сможешь меня победить. Надо было спросить, чего ему не хватает. В моменты, когда молчаливый большей частью противник хочет что-то сказать, его надо слушать. Каждый звук ловить, каждое слово, ведь такие люди не балаболят без дела, но Су Муюй был слаб и хотел покрасоваться: — Думаешь, ты можешь меня победить? Протянув руку к растрепанным упавшим вперед длинным волосам Су Муюя, Чжоу Цзышу медленно намотал на палец в два оборота темную прядь и спрятал глаза, словно заинтересовавшись своим занятием: — Не могу. Мне же тоже кое-чего не хватает. — И чего же? Чжоу Цзышу провел ногтем по намотанной пряди волос, а потом откинул их и резко сел, опираясь обеими руками у себя за спиной, заставляя Су Муюя чуть откинуться. Их лица снова были слишком близко друг к другу, а взгляд Чжоу Цзышу настолько глубоким, что дышать казалось расточительством. Зачем вообще дышать перед бездной. Вопрос оказался почти забыт, когда прозвучал ответ: — Того, что рушит весь процесс. Тебя. Су Муюй тяжело сглотнул. Он хорошо осознавал, что чувствовал. Так же хорошо, как и понимал, насколько открыт этому ужасному человеку. Ужасному и говорящему сейчас правду, вот только в каком из множества смыслов? От этого было почти так же хорошо, как и плохо. Он знал, какой должен был сделать выбор, потому медленно положил одну руку на горло Чжоу Цзышу, открывшемуся ему специально: — Я могу тебя убить. Сейчас я могу это сделать настолько быстро, что ты не успеешь мне помешать. Ты сам подставился. Пока шептал это, Су Муюй наклонился почти к уху Чжоу Цзышу, потому что не хотел смотреть ему в глаза, и слегка сжал ладонь. Так, что его слова стали не пустой угрозой. А тот в ответ только сказал: — Так убей, если думаешь, что пришло время. Су Муюй зажмурился. Он просто не понимал: — Зачем тебе это? — Не мне. Тебе. Тогда, когда это понадобится даже тебе. — Что… — Су Муюй не успел толком сформулировать свое возмущение, только отодвинулся слегка, а ему оставили мимолетный поцелуй на скуле. — Совсем рехнулся? Стоит убить тебя сейчас, а потом выполнить заказ. Что мне помешает? Чжоу Цзышу улыбнулся: — Не страшно. Если я ошибся, то готов за это заплатить. Я сделал уже достаточно, прервется мой путь сейчас или позже — не важно. Но он должен быть прерван. Говорить загадками, иными смыслами и не врать Чжоу Сюй, видимо, умел. Это не было чуждо и Су Муюю, вот только он сейчас был на чужой территории. Понимал, что стал частью игры, которую никак не мог разгадать, и при этом не находил в себе сил закончить её. Не находил в себе этого желания. Ему всё больше и больше было интересно, что же задумал Чжоу Цзышу, зачем ему клятвы и что кроется в его словах? Су Муюй наклонился к его губам: — Почему хочешь, чтобы его прервал я? — Потому что ты единственный показался мне похожим на меня самого. О да, похожим. Чжоу Цзышу тоже сразу ощущался проникшим под кожу, человеком, которого Су Муюй понимал как самого себя. Потому обидны были непонятные игры. К чему это заманивание в постель, когда стоило лишь погладить по щеке и получил бы всё, что ни захотел. К чему этот обман с требованием убить? Су Муюй весь ощерился: — И что же, родственная моя душа, ты хочешь от меня? От меня ли? — Только от тебя. Никто больше и близко не подошел бы. — Сколько душ погубил, ошибаясь? — Понятнее не становилось. Вопросы только копились, сметая собой предыдущие. Су Муюй решил, что правила этой игры легче принять, чем пытаться осознать. И было одно условие, которое он хорошо усвоил: — Почему открылся, если я еще не позвал тебя по имени? Глаза Чжоу Цзышу расширились: — Сколько бы ни погубил, они сами выбрали свой путь, а мой лежал к тебе. Разве мне нужно защищаться, если я вложил свою жизнь в твои руки? Су Муюй не успел отреагировать, а если не кривить душой, то не решился бы передавить трахею. Он часто не хотел убивать, но никогда раньше не осознавал с такой поразительной четкостью, что просто не мог. А Чжоу Цзышу даже улыбаться по-человечески не мог. Слабая, немощная улыбка отражалась в его глазах огромным облегчением. И вовсе не от того, что его не убили. Су Муюй не мог позволить себе ступить в это болото с закрытыми глазами. Не закрывая глаз, он придвинулся и деликатно коснулся тут же открывшегося рта Чжоу Цзышу своими губами. Поцелуй был чем-то ненормальным, не глубокий, не страстный, не нежный, в нем “не” было больше, чем чего-то еще. Вопрос получился таким же странным и подходил их разговору полностью: — Путь ко мне — это путь к Темной реке. Неужели придешь? — Не сомневайся, — в губы ответил Чжоу Цзышу и чуть прикусил нижнюю, а потом лизнул и выпустил, заставляя Су Муюя дрожать мелкой дрожью возбуждения. — Я буду идти по самому берегу, пока темные воды не захлестнут меня, смывая следы. Сердце Су Муюя замерло в страхе, пропуская удары. Во всей четкости и простоте ситуации до него вдруг дошло, что не было в словах Чжоу Цзышу никакого двойного или тройного смысла. Оттого и облегчение в глазах оказалось таким легко читаемым, как только условия были приняты. Руки Су Муюя сами собой оставили шею, чтобы охватить снова, но лишь в объятии, а Чжоу Цзышу подхватил в ответ крепко, вышибая из легких воздух. Они вместе повалились на постель, и Су Муюй отчаянно, впервые осознавая во всей глубине, что ему, кажется, придется сделать, уронил: — Не хочу тебя убивать. Всё замерло. И поменялось, Чжоу Цзышу снова повалил его на лопатки, вызывая мгновенную реакцию и блок, который можно было не ставить, ведь жесткая, наверняка смертоносная, рука легла на бедро, заставляя развести ноги. Чжоу Цзышу поцеловал в щеку, кончик носа, губы и на ухо, как и до этого, сказал: — Это пока. Су Муюй хотел возмутиться, но теперь ему не дали возможности вырваться. Чжоу Цзышу заткнул рот поцелуем. Жестким и требовательным. Если бы Су Муюй так не сгорал от страсти уже давно, его бы не возбудила подобная грубость, но сейчас всё бы подошло. Его сердце ныло и кровоточило. Это страшно было признать. И то, как его ноги развели в стороны, и то, как знающе рука нырнула ему между бедер, надавливая сразу по плохо смазанной заднице, вполне подходило желанию сбежать от горького осознания. От пальцев, тяжело пропихивающихся внутрь, не было приятно, не было и больно. В жизни Су Муюя не было такого секса раньше, хотя он и знал про него, даже несколько раз видел. В среде его обитания могли подмять, изнасиловать, показать свою силу и унизить. Все это происходило вокруг, но он сам в таком не участвовал, не находя удовольствия в издевательстве. Ему всегда казалось, что подобное должно быть в удовольствие… Грубые пальцы Чжоу Цзышу удовольствия не дарили, но его губы, которые Су Муюй терзал совершенно нещадно, возносили на небеса блаженства. То, как тяжесть его тела давила сверху, как сложно ему было удерживать свой вес на одной руке — всё это оказалось очень приятно. Тешило самолюбие. В конце концов, он влюбился в эту сволочь, почему-то не желающую жить, и то, что он тоже сгорал от желания, мирило с реальностью. — Не подпустил к себе девушек? Не любишь женской ласки? Су Муюй не сразу понял вопрос, моргнул, как только его губы лишили самого приятного занятия на свете, а потом вдруг осознал, глядя в лукаво лыбящееся лицо напротив. Чжоу Цзышу оставил и его зад в покое, чтобы потянуться куда-то и достать бутылек. Тут осознание вовсе смутило, потому Су Муюй не смог промолчать: — Не люблю. Как оказалось. А ты? Не любишь пожестче? А как же все сплетни о жестокости лорда Чжоу? Слова вышли бы дерзкими, но в конце прохлада пролившегося на самые чувствительные места масла заставила с шипением втянуть воздух. А самодовольный смешок превратиться в пускай и низкий, но стон. Чжоу Цзышу снова нависал сверху, его рука делала то же, что и до этого, но по достаточному количеству масла это ощущалось иначе. А ответ как нельзя подходил завораживающему взгляду: — Как оказалось, не люблю. Такая простая фраза, но с разведенными в стороны ногами, оказалась ужасно возбуждающей и смущающей. Су Муюй не мог это так оставить, вцепился в плечо и выплюнул то, что задело еще до этого: — Так я же должен походить на других любовников? — Походить, а не разделить их участь, — Чжоу Цзышу оставил в покое зад Су Муюя, опустился сверху и нежно поцеловал, но, не дав увлечься, отпрянул и с легкой улыбкой спросил: — Ревнуешь? Су Муюй выругался бы, если б мог, но решил, что терять прямо сейчас ему совершенно нечего: — Да! — К тому, что не первый? — К тому, что у тебя полно мне замен. Ведь я уйду… — Но ты вернешься. Потому что дал слово. — Серьезно, А-Сюй? Веришь слову убийцы? — Верю твоему слову, — Чжоу Цзышу снова поцеловал, на этот раз чуть дольше, и снова отстранился, чтобы медленно и тихо проговорить: — Твоему слову, данному мне. — А-Сюй, ты — сволочь… Глаза Су Муюя распахнулись шире. Чжоу Цзышу вдавил его в себя, в свой пах с крепким стояком: — Конченая. Мне даже почти стыдно. — Не чувствуется, — фыркнул Су Муюй и чуть потерся. Как же это оказалось приятно, перед глазами заплясали черные точки. — А что чувствуется? — Издеваешься? Чжоу Цзышу так мягко улыбнулся, что Су Муюй простил ему сразу всё, в том числе очевидный, потому, наверное, и честный ответ: — Совсем немного. Прости, — Чжоу Цзышу потерся носом о нос Су Муюя, а потом поцелуями спустился по щеке к уху и почти щекотно в него прошептал: — Хочу, чтобы это длилось дольше. Су Муюй закрыл глаза, чтобы дать себе возможность хотя бы немного успокоиться. Тщетно: — Чтобы длиться дольше, оно должно хотя бы начаться. Проиграв самому себе, он признался в нетерпении и тут же вздрогнул. Теперь на ухо все звучало очень щекотно, а Чжоу Цзышу пальцами нырнул в ворот расхристанного ханьфу и сжал ставший чувствительным сосок: — Тогда буду считать, что ты готов. Су Муюй сглотнул и промолчал. Этого согласия оказалось более чем достаточно. Чжоу Цзышу оставил вереницу сухих поцелуев по линии подбородка и поднялся. Сев удобнее у раздвинутых ног Су Муюя, он быстро себя освободил и, придержав член, приставил головку ко входу. И замер. Скотина, замер… Су Муюй поднял взгляд, только сейчас поняв, что он пялился вниз не отрываясь. Думал, что взгляд Чжоу Цзышу будет смеющимся, но он оказался темным и тяжелым, поймал в себя. Су Муюй не мог оторваться от этого взгляда и тогда, когда Чжоу Цзышу всем собой подался вперед. Весь. Это оказалось так быстро и так сладко тяжело. Проникновение внизу заставило бы подкинуться и, может быть, сжаться, но этот проклятый взгляд был таким жаждущим. Чжоу Цзышу накрыл Су Муюя всем собой и впился требовательным поцелуем в губы. Наполнил собой. И стыдно, и жарко, и чувственно. Был глубоко в теле Су Муюя, в самом интимном из смыслов. Воровал его дыхание с губ. Забрался в сердце — не сегодня, но и сегодня изгнан не был. Все пришло в движение. Сначала медленное, покачивающееся. Потом быстрее, интенсивнее. Су Муюй злился с каждой секундой на себя всё сильнее. Его тело пылало, а в зажмуренных глазах, если бы он хотя бы на миг теперь открыл их, Чжоу Цзышу заметил бы влажный блеск. Скользкое движение между ног не должно было приносить блаженства, само по себе и не приносило, но вставляя до упора, заставляя ахать, Чжоу Цзышу сжимал пальцами бедро под коленкой. Задирал его выше, заставляя Су Муюя раскрываться сильнее, и тут же ослаблял хватку. Везде, где Чжоу Цзышу трогал в стремлении достичь удовольствия, он оставлял синяки. Везде он осекал себя сразу же, хотя мог давить сильнее. Су Муюй выдержал бы. Но сильнее всего он сдерживал свои толчки. Это могло, это должно было быть больнее. Тем не менее, вместо того, чтобы скулить от боли в жадный поцелуй, Су Муюй жмурился и дышал быстрее. Ему всё еще не было приятно от таранящих движений внутри или… — Не будь таким тихим. Я плохо стараюсь? — оставив его губы, спросил Чжоу Цзышу, поднялся еще выше, отчего его движения внутри стали ощущаться иначе. — А так? Голова и так кружилась, но когда рука Чжоу Цзышу легла на член и задвигалась в рваном ритме, перед глазами вспыхнули темные точки и вскрик не удалось сдержать. И с этого момента каждое движение внутрь отдавалось усиливающимся жаром в паху. Су Муюй не заметил, когда стал дышать глубоко, открытым ртом, отрывисто и недостаточно. Но заметил, что на висках Чжоу Цзышу выступил пот, что двигался он настолько осторожно, насколько, наверное, вообще мог. И что под коленкой, за которую до сих пор держал, гладил большим пальцем до умопомрачения нежно. В голове зашумела кровь. Су Муюй прекрасно знал, как ощущается наивысшая точка удовольствия. Она ощущалась именно так, как в данный момент, выплескиваясь в руку Чжоу Цзышу, чувствовал Су Муюй. И одновременно то, что он испытывал раньше, и сравнивать с происходящим не получалось. Было так хорошо. Всё тело, только что натянутое тетивой, расслабилось, а вид словно болезненно жмурящегося Чжоу Цзышу приносил непередаваемое удовлетворение. Наверное, именно так должен ощущать себя мужчина в постели со шпионкой, притворяющейся куртизанкой. Именно так утрачивать способность мыслить и воспринимать реальность. В постели со шпионками Су Муюй бывал, но так себя не терял. Он даже не заметил, когда Чжоу Цзышу кончил. Понял это, только когда тот рухнул к нему в объятия, в долгий, долгий, очень долгий поцелуй. Они лежали в своих распахнутых одеждах, перемазанные маслом, выдохшиеся соитием, прижавшись друг к другу, как будто по-другому и нельзя было. Су Муюй смотрел на своё запястье, на котором уже проступили темные синяки. На другом, он знал, точно такие же, а на горле красным воротом засосы. Всё это останется с ним еще на некоторое время, если у него это время будет. Реальность вернулась своей неумолимостью и, неожиданно, холодной рукой Чжоу Цзышу, легшей ему на живот. — Князь Лу, которого ты жаждешь почтить визитом, на другом конце сада, скоро уже прибудет в свои покои. Иди через сад, через него же и возвращайся. Тебя будут преследовать, оббегут все покои вокруг, но если ты вернешься достаточно быстро, разденешься и ляжешь в мою кровать, то моей репутации хватит, чтобы на утро тебя не искали. Если кого и заподозрят, то меня, но ты будешь выглядеть так, что станешь моей защитой от обвинений. Су Муюй и без того слушал внимательно, но поняв, что из речи Чжоу Цзышу исчезла вся его игра, поднялся и внимал как самым важным словам в жизни. Это ему нравилось. Защитить… любимого человека. Остаться в живых обоим. — Если… если так будет, что я не вернусь, его охрана окажется сильней или я ошибусь, то тебя могут тоже вовлечь. Он не знал, что хотел этим сказать? Или что услышать в ответ, но Чжоу Цзышу, похоже, знал и это: — Это моя территория. В дворцовых интригах я съел всех собак. Кроме того, я могу сказать, что уснул, наигравшись со своей сегодняшней жертвой. Кивнув, Су Муюй встал. Ему этого было достаточно, он стал поправлять одежду и спросил, совершенно не стесняясь своей ревности. Всё же он, даже если выживет, покинет своего А-Сюя, ему ли бояться уронить лицо: — Сегодняшней? А их было много? — Достаточно, чтобы никто на утро не искал твое тело. — Это были любовники или жертвы? — закрепляя пояс, поинтересовался Су Муюй. Чжоу Цзышу, так и не вылезший из постели, но чуть поправивший свой безобразно развратный облик, пожал плечами: — Все мои любовники становились моими жертвами. — Звучит немного банально, — резюмировал Су Муюй и, чуть отклонившись, поймал прилетевший ему в руки сапог. — Давно ли ты стал специалистом в этой области? У самого-то сколько было мужчин? Натягивая сапог, ощущая в этой позе, как тянет в заду и ноют непривычные к таким растяжениям мышцы, он решил не скрывать: — Только ты. Нагрянувшая тишина смутила. Су Муюй думал что-то добавить, но в голову ничего не приходило. А Чжоу Цзышу быстрыми легкими движениями, которые он сейчас не смазывал специально, как обычно делал, поднялся и прижался сзади, обнял за талию и носом зарылся в волосы. Потом отвел их и оставил на позвонке сзади поцелуй. Су Муюй закрыл глаза. Разум утверждал, что нельзя такого человека подпускать к своей шее. Он даже не скрывал, что всех своих любовников убил, но что-то более властное, наверное, глупость, утверждало, что побывать в руках Чжоу Цзышу хотя бы одну ночь, стоит жизни. Отбив руки, и вывернувшись так, что теперь сам стоял за спиной Чжоу Цзышу, Су Муюй отзеркалил почти полностью его позу. Только поцеловал в красивую, жилистую шею, за ухом, в скулу… — У тебя есть оружие? — на довольном выдохе спросил Чжоу Цзышу, выгибаясь и подставляясь. — Я могу справиться и руками. Крови не будет, и следов. — Предусмотрительно. Иди. И возвращайся быстрее. Если его не сразу обнаружат, то у нас будет время… — На что? — На что захочешь. Су Муюй, конечно, не поверил. Не будет у них никакого времени, а если и будет, то вряд ли Чжоу Цзышу позволит себя взять в момент, когда в его покои может ворваться стража. Но обнимая его, притираясь пахом к его невероятно аппетитной заднице, Су Муюй думал, что за то, чтобы держать в руках Чжоу Цзышу, он не пожалел бы и двух жизней. Он наклонился, тронул Чжоу Цзышу за подбородок и, пользуясь тем, что был немного выше, поцеловал его в губы. После Су Муюй без слов — своих ли, или от Чжоу Цзышу — открыл окно и бесшумной тенью растворился в спустившейся на землю ночи. Его задача была проста и сложна одновременно. Князь Лу был параноиком, и не без оснований. Его смерти желали многие, потому он окружил себя многочисленной охраной. В охране этой было полно предателей, потому что политика, которую вел князь, не устраивала даже наемников, среди которых тот набирал себе стражу. От крестьянина до императорского двора сложно было найти того, кто вступился бы за этого человека. Тем не менее, такие люди существовали и только благодаря им князь еще не лишился своей головы. Одним из таких людей был Цзинь Ван, что не устраивало уже лорда Чжоу, как рассказал Су Муюю его А-Сюй. Но не устраивало недостаточно, чтобы что-то делать самому, другое дело — допустить. И он допустил. Мыслями Су Муюй не мог себе позволить витать в облаках, потому постарался выкинуть из головы образ главного стражника, образ Чжоу Цзышу. Думать об обещании, которое тот заставил его дать, вовсе было нельзя. Его надо было обдумать, но не сейчас. Слишком уж оно сбивало с толку. Преодолев сад, Су Муюй оказался под нужным балконом, прислушался и с удовлетворением понял, что в покоях князь один, а на самом балконе выставлено всего двое стражников. Не давая себе времени ни на раздумья, ни на попытки чувствовать, он вскочил на балкон и, пользуясь элементом неожиданности, свернул шею первому стражнику, а второму метнул в горло кинжал, отобранный у первой жертвы. Получилось тихо, но все же было движение, был шорох. Сейчас князь должен был заинтересоваться им или позвать стражу снаружи. От этого будет зависеть дальнейшее, всё дальнейшее. Аккуратно Су Муюй вынул меч из ножен одного из убитых стражников и встал прямо перед дверями балкона. Темная, облачная ночь скрывала его тень, тем более, что в покоях были зажжены свечи. Он с напряжением ждал, слушая спокойную поступь шагов и чувствуя крепкий аромат лучшего вина в этой столице. Им Чжоу Цзышу угощал Су Муюя, им же сегодня поили гостей. Крепкое… Двери благословенно распахнулись, и Су Муюй взметнул руку, свободную от меча. Мгновенно передавливая горло князя, сжимая трахею, отнимая голос, дыхание и жизнь. Делая это, Су Муюй мог думать только о том, что нужно быстрее, быстрее его убить, чтобы успеть вернуться, чтобы у него была возможность стать пешкой в руках Чжоу Цзышу. Чтобы понять, для чего тому умирать. Чтобы не исчезнуть, ведь у него сейчас так много поводов жить. Не для Чёрной реки, не для учителя… для себя. Он с ужасом осознавал, что прямо сейчас хотел жить, что чувства этого раньше, оказывается, не знал, потому всегда был так спокоен. *** В окно единственной спальни, в которую хотел бы ввалиться, Су Муюй проскочил быстро и не успел затормозить, сразу попал в объятия Чжоу Цзышу. В голове тут же стало пусто. Между короткими, но пылкими поцелуями его спрашивали: — Справился? — Угу. — Стража поднялась? — Еще нет. — Иди ко мне, — это они прошептали друг другу в губы одновременно. Упав на кровать, в объятия друг друга, они наслаждались вздохами в пока еще тихой ночи, целовались, не прекращая. Су Муюя снова раздели, не до конца, так, чтобы он смог быстро прикрыться. Чжоу Цзышу же и не одевался. Они терлись друг о друга, вцеплялись друг в друга, не боясь оставить синяков, а потом Чжоу Цзышу обхватил оба их члена, сдавил вместе и по скользкому, от того, что оба взмокли от желания, довел до разрядки. Су Муюй выплескивался, изогнувшись дугой, прикусив губу, а руками до треска вцепившись в простынь. Чжоу Цзышу наклонился низко, почти накрыв собой, лбом уперевшись во вздымающуюся грудь Су Муюя. Так ярко. Ничего удивительного, что отходили они пару минут. Молчали, заполняя тишину лишь шумным дыханием. Су Муюй повернул голову к Чжоу Цзышу и обнаружил, что на него смотрят. Темный взгляд больше не казался холодным, бездна его глаз не страшила, а на грани слуха, напряженного ожиданием бури, начинался шум. — Обнаружили, — сказал Су Муюй. — Это из окна доносится. Они не пойдут через сад. Просто не угадают, в чьи покои вламываются, а мои люди не станут помогать. — Что мне делать? Чжоу Цзышу ухмыльнулся и поднялся, снова возвышаясь над Су Муюем: — Лежи. Разведи ноги, кусай губы, а когда в комнату ворвутся, прикройся, но не сразу, чтобы видели твои синяки, следы всей нашей страсти. Су Муюй не купился на заигрывающий тон, он ощущал, как стремительно утекает время: — А потом? — Потом я, наверное, уйду. Начнется переполох, тебе надо будет… — А-Сюй, — перебил Су Муюй, наверное, он был жалок с этим просящим тоном. — Что будет потом? Я сбегу, вернусь в Реку, получу всё за то, что сегодня сделал, но что… потом? Он был уверен, что Чжоу Цзышу понял. По тому, как улыбка исчезла с его губ, можно было судить о многом. В первую очередь о том, что он тоже ощущал, как стремительно кончается их время. — Потом, через год или два. А быть может через три, ты явишься за моей жизнью. И я, если буду собой и не утрачу разум, клянусь, отдам её тебе. Су Муюй смотрел в глаза Чжоу Цзышу и не видел и тени лжи. Он чувствовал, как в страдании искажается его лицо: — Но… зачем? — Потому что я точно знаю, что мой путь — темный. Но я в нем уверен и не желаю с него сворачивать. Я привел Цзинь Вана на самый верх, пролил реки крови и не собираюсь останавливаться. Мои действия принесут долгий мир многим. — Если ты прав, то… — Всякий злодей считает себя правым, — Чжоу Цзышу погладил его по щеке. — Я не исключение. Су Муюй поймал руку Чжоу Цзышу, прижимая её слегка: — А-Сюй… Ты же понимаешь, что я тоже не на светлой стороне. — Конечно. И этим ты лучший. Ты понимаешь меня. Я вижу, что понимаешь. Может быть, не мои мотивы и причины, но более важное. — Ничего не понимаю! — Су Муюй прижал руку сильнее, шум приближался, а его глаза защипало паникой. — Эй, родственная моя душа, ты хочешь сказать, что я ошибся? Поставил на кон всё и проиграл? Ты предашь меня? Не выполнишь данное слово? Су Муюй подавился воздухом и всё, что смог, это прошептать: — Сволочь… И даже этого слова было много. Здесь уместна была лишь тишина. В ней Су Муюй привык переживать сильнейшую боль. Только она во всей своей громогласности могла его сейчас понять. Но Чжоу Цзышу грустно улыбался, не давая и шанса усомниться в своих словах, а потом произнес то, что однажды уже обронил сам Су Муюй. Оказалось, это не звучало тогда смешно, оказалось, это чувствовали оба: — Кому как не тебе, моя темная река, прервать путь такого сомнительного человека… Чжоу Цзышу высвободил руку, переложил её на горло Су Муюя и надавил: — Ты живешь на юге и мало слышал о главе Тяньчуан. Послушай сплетни по дороге домой и изменишь свое мнение. А спустя то время, какое определишь мне сам, возвращайся. Я буду ждать тебя. Только тебя. Су Муюй начал кашлять и инстинктивно вцепился в руку Чжоу Цзышу, когда двери его покоев распахнулись, практически выбитые спинами стражи. Ворвавшиеся увидели лорда Чжоу, душащего своего очередного любовника. Тот ни в чем не ошибся. Всё происходило словно отрепетированное представление. Разве что, будь это оно, то самого крикливого из свиты убитого князя Чжоу Цзышу не убил бы одним вскидом руки. Оказалось, у него там оружие было спрятано. Су Муюй, как ему и полагалось, кутался в собственные одежды, первое время откашливался на постели, пока вокруг разрастался громогласный спор. Цзинь Ван лично не явился в покои своей правой руки, но быстро на пороге появился слуга с приказом немедленно почтить присутствием. Су Муюй не слушал. У него была своя роль. И всё еще свое незаконченное дело. Когда он остался один, он собрал своё опустошение в охапку, натянул остатки одежды и, не оглядываясь ни разу, покинул дворец. Он так оттуда бежал, как не бежал ни с одного места своего преступления. Изредка захаживая в деревни, чтобы быть в курсе разносящихся всюду сплетен, Су Муюй сидел в тавернах, пил невкусное вино и слушал, как в столице убили сторонника Цзинь Вана. Что это точно сделал лорд Чжоу и не важно, что все суды его оправдали, что все видели его не покидавшим покоев. Не важно, ведь даже со сторонником мог расправиться только этот монстр в человеческом обличьи. Молча наливая себе еще, Су Муюй на следующее утро чуть менял маршрут и шел домой петлями. Слушал в деревнях о лорде Чжоу, спрашивал о Тяньчуан. В ответах людей даже на самой окраине княжества слышался неподдельный страх. Чего только глава Тяньчуан не совершил, чьей крови не пролил — все помнили длинные языки. Обо всем нашептали любопытному путнику, угощающему их вином. Ничего из услышанного не смогло вынуть из сердца Су Муюя ядовитой горечи обещания, которое у него не было права не исполнить. Чжоу Цзышу говорил “это пока”. Су Муюй вернулся в Темную реку и забрал все почести, какие ему полагались. Забрал всю власть, которая ему была нужна, чтобы иметь свободу выбора. Время стерло с тела все следы, истерло в памяти резкость испытанных ощущений, уничтожило многих врагов Су Муюя и дало возможность принять произошедшее на севере. Там в Су Муюе что-то сломалось, а “это пока” так и не исчезло. *** Маску на лице Чжоу Цзышу по краям как всегда прикрывали волосы, он не боялся, что его узнают. Погруженно в дело, бродил по невольничьему рынку, выискивая крепких детей постарше. Тяньчуан на постоянной основе требовалось пополнение кадров, и он уже давно пришел к мысли, что лучше всего подходят сироты. Они вернее, им некуда идти и не за что сражаться. Если не быть к ним слишком жестоким в обучении, то получались идеальные марионетки. Теперь приходилось ходить по рынку самому, ведь он еще осенью убил зарвавшегося торгаша, с которым слишком долго уже работал. В этом не было ничего личного, можно было и потерпеть его наглость, и даже заплатить больше. Вот только они сотрудничали слишком долго, он мог понять, кто скрывался под личиной главного стражника. Поэтому Чжоу Цзышу и не волновался, что будет узнан, оттого неожиданней было услышать в толпе своё имя. Да еще с таким громким заявлением: — …Лорд Чжоу мертв! — Какой лорд? — Да тот самый! Чжоу Цзышу, глава Тяньчуан… Он сначала даже не поверил своим ушам, а потом прислушался к болтовне двух работорговцев. Те чесали языками, лишь слегка понизив громкость. Один из них слышал в таверне, откуда это узнал пьянчужка в таверне, торговец не знал, но это точно. Все уже говорят, что этого ужасного человека убили. Наконец-то. Все дела, которые занимали мысли Чжоу Цзышу, он тут же задвинул на самый край. Происходящая чертовщина не умещалась в голове. Убили? Кого убили? Если ничего не говорят про дворец, то и основания для сплетни нет. Так какого же черта? Чжоу Цзышу придвинулся к сплетникам: — Быть не может, этого палача? Врут, небось, — заговорческим шепотом влез в беседу. — Да я сам слышал в таверне, тоже не поверил сначала, но там еще один купец был, сказал, что тоже слышал… Чжоу Цзышу заинтересованно кряхтел, охал и уточнял, где, кто — всё, что помнили сплетники. А потом он пошел в таверну. Если бы он знал, как долог будет его путь, то отправился бы сразу в столицу, а не искал, кто распускает такие нелепые сплетни. Хотя бы так он сэкономил бы время, ведь именно на пути туда и располагался разбитый отряд Тяньчуан, от которого и поползли сплетни. Чтобы размотать их клубок, ушел день, а ведь Чжоу Цзышу и так знал, где оставил людей, которые должны были впоследствии забрать отобранных детей и отвезти их учиться боевым искусствам. Он мог бы не бегать между тавернами и быть на месте разбитой стоянки в лесу на день раньше. Тогда бы маска не мокла под мелким холодным дождем начала весны. Тогда бы он, быть может, застал угли еще догорающими, а не рассыпавшимися мокрой золой. Он издалека увидел. Просто не мог не увидеть. Среди сожженных повозок и обгоревших трупов под зонтом стоял статный молодой мужчина в кровавых красных одеждах. Он смотрел в другую сторону, но стоило задержать на нем взгляд, как тот повернулся. Несмотря на черную маску-вуаль, Чжоу Цзышу, конечно, узнал свою смерть. В конце концов, он пообещал ждать. — Выходи, — сказала “смерть”. — Я выполнил обещание. Он и не скрывался, лишь замешкался, когда увидел развернувшуюся картину. Ступая открыто, Чжоу Цзышу подошел на расстояние двух шагов, не более. Он не мог не разглядывать того, кто так изменился с прошлой встречи. Не мог и не спросить: — Я думал, что почувствую, когда буду идти по грани. Что же я такого совершил, что ты пришел за мной? — Всё, что было нужно, совершил я, — “смерть” с мягкой улыбкой сняла с себя маску. — Нелегко распространить сплетню везде и всюду, и одновременно. Хорошо, что мне помогла одна привычка лорда Чжоу. — Какая, — принимая правила, спросил то, что явно хотели от него, чтобы он спросил. — Он всегда уходит из дворца ранней весной. В этот раз — навсегда. — Почему я не могу вернуться? — рука Чжоу Цзышу и без того лежала на рукояти меча, сейчас же он просто перехватил её удобнее. Его смерть заразительно рассмеялась и только потом ответила: — Ты дал мне слово, Чжоу Цзышу. Как я дал тебе своё. Мне было нелегко его сдержать, но я это сделал. В звучании каждого слова было столько боли, столько незнакомых Чжоу Цзышу интонаций. Конечно, он помнил, как затеял свою опасную игру, как выбрал человека, который походил бы на него самого по сути своей. Помнил и то, что между ними было слишком много близости, они не обошлись душевной. Но он действительно считал, что убийца из Темной реки не вернется за ним. Возненавидит и рационально расценит, что такая жертва, как лорд Чжоу, не нужна ему. Ну или убьет, возненавидев за растоптанные чувства. Чжоу Цзышу всё понимал, когда сосредотачивал на своей личности всё то зло, что творилось в Великой Цинь. Он был убийцей, был палачом, был предателем, был всем злом. И его смерть должна была забрать с собой все горести, всю грязь и дать долгие годы спокойного правления. Он всё сделал для этого. И действительно был готов и себя внести в свой же план. К сожалению, поменять пешку уже просто не было возможности. Сожаление же это он познал, только найдя идеального исполнителя. И вот сейчас он смотрел в бездну черных глаз и думал, что всё по-прежнему идет по плану. А раз так, то… — Чжоу Цзышу мертв. То, как пустота цепкого взгляда наполняется гораздо более страшным чувством, могло бы испугать, если бы это чувство не трепыхалось и в Чжоу Цзышу. — А-Сюй… — шепнула смерть, пока её глаза полнились влагой. Приняв решение и больше не сомневаясь, Чжоу Цзышу шагнул вперед, кладя руку сверху на ладонь, сжимающую зонт.