Межоктавье

Вечером пошёл дождь. В августе по вечерам часто идут дожди. А после августа обычно идёт сентябрь. Капли били по оконному стеклу, проникая убаюкивающим шелестом внутрь комнаты. (Не)погода шепчет. Намекает, что пора замедлиться, выдохнув. Уговаривает так прозаично укрыться клетчатым пледом, который приобрёл стойкий цветочный аромат после стирки. (Не)погода позволяет безнаказанно и уютно бездельничать, подстрекает измотанную душу наплевать на спешку, волнующие заботы и предстоящие дела. Он же сделал с точностью до наоборот: как услышал ливень - вскочил с нагретого задницей дивана, замахал в порыве чувств руками и тут же спрятался в потёмках квартиры. Там он и возился, шурша переставляемыми коробками, и ронял несусветное количество раз что-то тяжёлое с полок, пока, наконец, по-театральному шумно не выдохнул, завершив копошения. Следом, раскрасневшийся и взъерошенный, он возник в дверном проёме, удовлетворённо поглядывая на зажатый в руке гриф. Нуждался в гитаре он всегда в одном из двух случаев: либо претерпевая непреодолимое желание быть услышанным и понятым, которое, по его словам “ощутимо упирается в рёбра”, либо впадая в близкое к трансу состояние озарения, вдохновения и всего прочего, которое, по его, опять же, словам “должно оставаться сокровенным и неделимым”. На самом же деле, была ещё и третья опция. Он прибегал к ней изредка, при этом категорически отказываясь признаваться в этом себе. В случае, когда разговор требовал точной передачи чувств, сокращая время на подбор реплик до пары секунд, он перекладывал эту ответственность на инструмент, полагаясь исключительно на мышечную память. А всячески отрицал он это своё поведение потому, что был напыщенным придурком, гордящимся без задней мысли собственным бесстрашием. Ему действительно казалось, что нет в мире вещей, о которых нельзя сказать прямо. Ещё ему казалось, что неспособность выдержать напор собеседника, неспособность ответить в тон собеседнику - слабость. А слабость - по его мнению - это бесхарактерность, которую он терпеть не мог ни в других, ни в себе. Тем не менее, он всё равно продолжал брать в руки гитару каждый раз, когда от него требовался серьёзный ответ. А серьёзных ответов от него ждал, теперь укрывшись пледом, один единственный человек. Он удачно вспомнил, что ей нравится его голос. Голос, который, не поддаваясь рациональному контролю, вырывается из глотки, вторя подрагивающим струнам. Несмотря на скверный в силу возраста характер, способным он был - мама не горюй (ему об часто об этом напоминали, но он неизменно отмахивался). Как иначе, как не талантом, объяснить умение непреднамеренно вкладывать в самую весёлую песню какое-то запредельное количество боли. Ритуал такой: вскрыть, выпотрошить всё доброе и светлое, затем набить и протолкнуть поглубже свои страдания. Со стороны казалось, что два основных его состояния - тоски и воодушевления - в действительности про одно и тоже. Разделяет он их, наверно, для того, чтобы окружающие поверили, что он способен испытывать что-то помимо душевных терзаний. Но ведь с первой и второй сосуществовала ещё и третья ипостась, которую он отказывался признавать. Собственно поэтому ему было глубоко и далеко плевать, какую композицию принести в жертву на этот раз. Он попросил её слушать. Не зная, зачем. Ведь она и без просьб слушает. Она и без просьб ждёт ответа. И свет попросил выключить. Вдруг стало не по себе от мысли, что она увидит то, чего не стоит. Например, подрагивающие уголки губ. Или подступающие к глазам слёзы. В общем, свет был лишним. Ему нравилось думать, что лампу настенную он попросил погасить для того, чтобы у неё осталось пространство для размышлений. Она ещё поблагодарит его за подаренную возможность обдумать всё, что он собирается на неё вывалить. Она и не подозревает, что это - ответ не в тон. Это - ответ в октаву. А октава пустая. Это же физика: обертона, волны, герцы. Короче говоря, все эти идиотские термины должны остаться незамеченными. Лампа настенная им только мешать будет. Он что-то промямлил напоследок, замешкавшись с аппликатурой одного из двух аккордов, принявшись играть. Очередная песня в очередной раз стала пристанищем не добравшихся до голосовых связок фраз. В моменте, против воли, подумалось, что он посягается на чужое интеллектуальное имущество. Почудилось, что его пристрастие “потрошить” - нарушение авторских прав. Кто-то же наверняка страдал и работал пуще него, чтобы в итоге эти страдания заработали и увидели свет. Кто-то же наверняка вкладывал смысл пуще его, чтобы он сейчас так нагло набивал этому сердобольному существу брюхо своими смыслами. На миг сделалось тоскливо до одури. С этой самой дурью он и простонал первую строчку, жалея чьё-то бедное существо, полное других чужих смыслов. Вскоре дурить он перестал. Тяжело не промахиваться по струнам и попадать в ноты, когда дуришь. Она, наверное, уже не слушает. Попытки разглядеть очертания её лица тщетны. Да и плевать. Знание того, что в темноте именно она, услужливо подкидывало ментальные дрова в ментальный костёр, согревающий реальные пальцы. Постепенно вина за воровство чьего-то творения стала отступать, сменяясь расплывчатыми образами. Теми самыми словами. Вырванными из контекста, прерванными, забытыми, зачёркнутыми. Словами, которыми он ни за что бы не смог полномерно изъясниться и объясниться. В носу всё-таки защекотало от непролитых слёз. Сдирать следующую строчку с дрожащих губ пришлось с каким-то небывалым усилием. Какой кошмар. До чего хорошо, что она этого не видит. Сказать не получилось - получилось изобразить. Не получилось изобразить - получилось воплотить. Создать. Передать. Без посредников-слогов, ударений, приставок, основ и окончаний. Без этой мишуры, а сразу, напрямую. Слова - интервал. пустой и диссонансный, однозначно огранивающий творца. Слова - формальность, позволяющая расслышать лишь часть клавиш и их сочетаний. Гитара - тоже интервал, но другой ширины. Голос - ноты - звуковые волны разной длины. А сочетание слов - естественно, в меньшей степени, гитары и голоса - чистая, консонансная и наполненная октава, где все двенадцать полутонов и шесть тонов звучат чувствами. Он оставил аккорд висеть в спёртом воздухе комнаты и окончательно впал в разочарование, вызванное осознанием необходимости всё же иногда использовать слова. Сама идея о выражении мыслей словами его угнетала, но он всё же продолжал периодически возвращаться к ней. Тоску скрасило понимание того, что есть на свете человек, с которым можно помолчать. Хотя бы здесь и сейчас. Осмысленно помолчать. После всего, что было "сказано". В тишине - его ответ и её согласный кивок. Октава, кажется, никогда не звучала чище. Кажется, она в принципе не звучала никогда до. Звучала ля, си, но не до. Небо заходилось надрывном плаче. Вдруг, оно выстукивает что-то на морзе, раз за разом повторяясь? Но морзе ведь - те же слова, но на другом языке. Стало противно от ещё одной мысли, содержащей слово “слова”. Да и к чёрту. Морзе-хуёрзе. Всё же о любви приятнее надрывно петь, чем надрывно стучать. Посему они оба сидели молча. В августе по вечерам часто идут дожди. А после августа обычно идёт сентябрь. В августе по вечерам часто идут дожди. А после августа обычно идёт сентябрь. Как раз между тониками - августом, дождём, вечером и сентябрём находится октава. Может, и две, и три. Безмолвные и безусловные, переливающиеся и статичные. А то, что находится на стыке октав, называется межоктавьем.