Черная лодка

У его сына темные ресницы. Ричард прижимает своего мальчишку к себе, приникает губами к теплой, мягкой, пахнущей душистым маслом коже, целует в висок. Лю зевает — сладко и сонно — потом снова роняет тяжеленькую головку ему на грудь. А на грудь и так давит, дышать совсем невозможно. Эта шлюха… его королева… Она заслужила смерть! Что же она с ним сделала… Ричард вдруг усмехается, хочет расхохотаться, но нельзя, он укачивает ребенка. Что?.. Что… Она — дала ему Лю. Потому что, если подумать, это ей Дикон обязан… всем. «Мать, убивающая отца своих детей, это ужасно» — шелестел голос Штанцлера, и Дик стискивал пальцы, думая, что обязан ее оградить от интриг Дорака и от кошмара, которому столь жестоко обрек ее Алва. Дикон стискивал пальцы на перстне и думал о ней. Лю со странной младенческой силой вертится у него в руках, недовольно кряхтя и зевая. Дик, поднявшись с холодной скамьи, решает пройтись взад-вперед по часовне, которую так недавно приказал изуродовать, избавив алтарь от Октавии. Шмыгнув носом, принюхивается — он уже не стыдится таких вульгарных, простых жестов, с тех пор как ему приснились Арамона и эта ужасная маленькая ювелирша над колыбелью ребенка. Он берет сына на руки каждый раз, когда есть возможность, со звериным, не достойным герцога усердием сам его пеленает, укачивает и кормит. — Тише, тише, ну, спите, граф Горик, — бормочет он. Лю не пахнет, просто, как и все юные Окделлы, любопытный и уже упрямый, хочет смотреть вокруг, а не спать. — «Черная лодка, веслом как крылом, синей волны коснись, — запевает Дик старую песенку, памятную еще с детства, — принца неси, быть ему королем, путь ваш лежит в Агарис». Будь проклята Катарина. Будь проклята и Октавия! Как некстати вспоминаются завещания. Как некстати опять возвращаются столько времени отвергаемые подозрения! Будь проклят он — кинжал Алана… «В хаосе волн — ласковый сон, пологом ветер лег. Скроет утес быстрый мой челн, легок ваш путь и далек». Ручка сына хватается безотчетно за край перевязи отца. Ходить туда и сюда, задевая алтарный покров и скамью концом шпаги действительно глупо, но Дик чувствует, как по губам пробегает какая-то чуждая, непривычная давно улыбка. У Лю будет однажды его шпага. Будет ли? Будет — после всего, что отец натворил ради этой?.. Катарина. Во всем виновата она. «Много мужей билось в тот день, наземь упал клинок. Путь королев багряная тень скроет — беги, сынок». Ричард прижимается пересохшими от непролитых слез губами к покрывающему уже головку ребенка пуху — слишком темному, чтобы можно было не понять. Вспоминается — красная жидкость в кувшине-декантере, столь густая, что в неверном свете свечей вбирала в себя тень, становясь почти черной — и две белые крошки, выпавшие из кольца. Вспоминаются — злые слова и дурные стихи, и запрет пригубить бокал. Вспоминается, как бокал за бокалом эр пил, как смеялся, заглядывая в глаза: говорят, что в преддверии течки Наследники Кайталеймены внушаемы, но обычно иное имеют в виду. Впрочем, стоит проверить! Ричард, вы же убили меня — неужели, не выполните последнего моего желания? Он был пьян, он был зол, Дик боялся перечить… но покорен был не из страха. Почему ж — от стыда? От… внушаемости? От того ли, что грешно мечтал, еще с самой Варасты… Или раньше? Глупо, тайно, куда тише, чем смела сестра — право, Дику ли было позднее упрекать Айрис? А ведь глупая девочка… она даже не поняла… Даже не распознала позорного состояния брата. «Пепел домов, ссылка и смерть — шрам на сердцах бойцов. Нам остается помнить и петь славу делам отцов». И он тоже не понял. Не понял, увидев Альдо, не наследовавшего природы Людей Чести, никогда не томившегося от тоски всех "Наследников" Кайталеймены, не только вымолившей у Унда детей, но  и наделившей подобной тоской — и способностью — половину потомков Ушедших. Впрочем, Альдо никогда не испытывал и не ведающей преград страсти, не дающей второй половине эориев не ответить этой тоске. Альдо не был эорием. Говорил — он Ракан, выше этого, Ричард верил… Ричард верил, когда его анакс улыбался и обещал — ничего, никто не проведает, у тебя не отнимут ребенка, Дик, ну только подумай, как славно — у нас будет Повелитель Ветра, если родится мальчик, ты его воспитаешь по-своему, а не хочешь — так мне отдашь! Ричард верил, касаясь пока еще плоского живота, где — он знал, и Робер чуял — теплилась новая жизнь, верил, что это будет его сын, что он станет расти под рукой своего отца и до взрослого возраста не узнает сиротства, что никто не разлучит их. Ричард верил: садясь на коня и сражаясь, ведь Наследники оставались эориями и мужчинами, и он нес свое бремя втайне, излечиваясь от ранений, осаждая столицу и входя в нее победителем — нес любимое свое бремя, свой позор, свое горькое торжество. Ричард верил, что все сделал правильно. Потому что если бы не верил… Королева просто солгала ему. Он ее защищал перед Альдо, он носил ей букеты, желая утешить, он надеялся, что однажды они станут жить вместе, его сын, о котором он ей — обязательно, позже! — расскажет, ее дети от Ворона, братья и сестры, любимые ими дети. Он твердил, что влюблен в нее, что мечтает жениться. Он убил для нее человека… Он пытался убить человека. Своего возлюбленного. Своего эра. Альдо не был жесток. Согласился изъять из дела принуждение госпожи Оллар и насилие над Повелителем Скал. Он позволил Дику не участвовать — никакое богатство одежд, жестких от золотого шитья, никакие гальтарские туники, выдуманные ради него Альдо, не скрывали его положения. Дик укрылся в особняке Алвы — своем доме, подаренном другом и сюзереном — потому что там Дикону было легче, дыша еще не выветрившимся запахом, прикасаясь к чужим вещам… Робер как-то пытался сказать об условиях содержания Рокэ, предлагал посетить… Ричард знал, что не сможет быть тверд, если его увидит. Он дождался суда, помня, что приближается срок. Он ждал казни, он ведь уже приговорил этого человека, ничего не изменится… и стыдился своей горькой радости, когда Ворон опять бежал смерти. Он знал, что любит Алву. Это не было странным, Ворона Рокэ Алву все любили: сестра Ричарда Айрис, он сам, половина Олларии… теперь Раканы. И — как Дикон считал — королева. Но она не умела любить. Шлюха, лгунья, толкнувшая его под руку, вместе с Августом Штанцлером вынудившая его на подлое преступление — разве она кого-то любила? Почему он настолько ей верил? Ее следовало убить. Лю опять просыпается, хнычет, пока еще слабо, но уже настойчиво. Дикон улыбается — он уже научился узнавать это хныкание. Возвращается к мраморной узкой скамье, осторожно устраивает графа Горика на коленях, быстро сбрасывает долой перевязь и расстегивает колет, расшнуровывает рубаху. Недостойно, конечно же, для его положения, когда даже мещанки младенцам нанимают кормилиц, только Ричард и не эрэа, опасающаяся за дряблость груди в декольте, а грудь... грудь слишком сильно болит изнутри, чтобы еще терпеть, пока перегорит молоко. Дикон вновь берет на руки сына. У Наследников Кайталеймены не бывает много молока для детей, ношу с ними делят отцы. Только Алвы здесь больше нет, после смерти Оллара тот скрылся, бросив в городе королеву — любимую, как верил Дикон, им женщину. Ричард верил во столько нелепостей… Что ж, для более сытных обедов у Лю есть, конечно, кормилица. Сын обхватывает губами острый потемневший сосок, сладко чмокает. Алва тоже похожее делал, заставляя Дика выгибаться в своих руках… Знал ли Ворон, к чему приведет его месть? Дикон пил ветропляску — эр давал ему отвар сам, в промежутках меж сладкими наказаниями, которым подвергал его в эту проклятую ночь. Ричард знал ее запах и знал, для чего ее пьет. Не знал лишь, отчего не подействовало. Лю забавно, усердно сопит у него на руках, вытягивая из практически плоской груди молоко. Он жмурится и моргает, а Ричард упорно вглядывается — действительно ли его сын окажется синеглазым или это лишь детская голубизна? До сих пор он хотел, чтобы Лю — Льюис Эдвард, граф Горик, унаследовал серые очи Окделлов. А сейчас… — Дор Рикардо? — Пора? Ему следовало убить королеву — не Штанцлера. Ему следовало бежать. Ему следовало запретить пускать на порог Хуана, почему-то явившегося наниматься к Джереми, чтобы вновь вести дом. — У ворот ожидает отряд, они выглядят очень решительно. По приказу Ее Величества. Герцог Окделл встает. — Да, вели проводить их сюда. Но сначала возьми. Спрячь. Робер о нем вспомнит, он станет искать, он скажет о нем Катарине. Я больше не верю в то, что у нее, этой женщины, есть хоть на суан милосердия. Ты же осведомлен, полагаю, чей он, потому и пришел ко мне, так? Тебе приказал Алва? Хуан молчит. Слуга Ворона, работорговец, убийца. Ему вот — доверить?!.. — Он был здесь. Пытался тайком, думал, я его не узнаю, но я не был пьян, только болен. Он чем-то меня отпаивал, рассказывал сказки гальтарских времен… я поправился… а вскоре ты был у ворот, вот так же, как сейчас Карваль. Но ты не предашь… Возьми сына. Отдай… своему соберано. Хуан медленно, мрачно кивает: — Вы правы, дор. Я не предам маленького дора… Ричард усмехается криво. Из узенького окна, забранного цветным витражом, слышны крики. — Его зовут Льюис Эдвард. Мое родовое имя. — Луис, — узнает Хуан, даже не сомневаясь. Луис, Белый Ворон. — Пусть станет Луис Эдуардо. Он темноволосый, и эти ресницы… поверят, что это твой или кормилицы, ты же подобрал кэналлийку. Отдай его… отдай Алве, а Алва пусть сам решает. Лю спит, когда Дик отрывает его от себя. Когда в его пеленки падает цепь с перстнем и медальоном Скал. Когда его забирают. Ричарду бы следовало убить ее. Теперь он ей слишком мешает, узнавший о ее делах. Теперь у нее есть повод — смерть Штанцлера в будуаре. Теперь у нее есть вся власть, о которой она мечтала — и нет мужа на ее пути к браку с Алвой, и нет Штанцлера с его письмами, или чем бы подлец ни держал ее. Ричард должен был ее убить. Он почти замахнулся кинжалом. За все: ложь ее, подстрекательство, слезы, за злые слова, презрение и унижение. За предательство. Он вспомнил о Лю. Катарина была тяжела, и Ричард вдруг понял, что хочет зарезать женщину, беременную — не важно, от кого — женщину. Он вспомнил о Лю. И о том, что придется бежать, и как при том Ричард сумеет укрыть младенца? Он вспомнил о Лю — и ушел, отбросив с дороги фрейлину, вскочил на удачно оседланную сегодня из всех его лошадей Сону. Как скоро за ним была послана гвардия? Уже не важно. Он счастливее многих Окделлов. Судьба дала ему перед смертью хотя бы проститься с ребенком. Что ждет его дальше — Занкха? Плаха, может быть? Все равно. Пускай возятся сейчас с ним, Суавес успеет укрыть Лю… Луиса. Луиса Эдуардо Алву. Сына его эра. Наследника их… короля. Дик многое понял — он просто не в это верил. Какая свобода — не верить! В дверях слышны шум и крики. — Именем королевы-матери Катарины!.. — Я к вашим услугам, Карваль! Ричард, звонко смеясь, накидывает опять перевязь — и вынимает шпагу. Где-то по коридорам подземного хода к Данару бегут черноволосые женщина и мужчина, подданные соберано, унося прочь Луиса, маркиза Алвасете. На мгновение Дику хочется думать, что он снова увидит его. И что снова почувствует заполошные, сумасшедшие поцелуи изумленного «Рамиро Алвы», осознавшего, что за недуг мучает его недруга, его оруженосца, его юношу. Ричарду очень хочется — но он предпочитает не верить. Его королева сказала — мечты Дикона словно яйцо. Что ж, яйцо не дороже свободы. Сталь звенит, поет эхо, отражаясь от покрытых фресками стен, и Октавия смотрит, молитвенно сложив руки. Челн уносит наследника Талигойи. Пускай. «Черная лодка, веслом как крылом, синей волны коснись. Принц мой, лети, станешь ты королем, только назад вернись».