Постижение глубин

Зовите меня Фукума. Это, конечно же, фамилия. Она не альбионская, потому что по происхождению я не англичанин, что, впрочем, не мешает мне жить и работать на два острова — британский и японский. Я мгновенно могу перемещаться по особому пространству и находиться там, где требуется в данный момент. Имя мое непроизносимо на человеческом языке, так что я не стану даже и пытаться подобрать похожее слово. В Альбионе мой кот и я живем на Бейкер-стрит, 221Б. Вышло это так. Я обедал с моим начальником, главой издательства в Нотборне, он все жевал, жевал что-то похожее на большого ежа (но это был не ёж), и, так продолжая жевать, сказал: — Не знаю, как вы разберетесь в этом британском хаосе, Фукума. Я бы посоветовал вам снять какое-нибудь старинное поместье. Работы много, придется разгребать просто космические завалы. Без вас некоторые книги никто не в силах раскритиковать, поскольку просто не понимает ничего. Я очень люблю редактировать то, в чем не разбирается никто, даже автор, поскольку я разбираюсь во всем. Я не то чтобы расхваливаю себя, просто любой, кто знает югготский диалект языка космоса, может постичь безумные объемы информации. А я знаю его в совершенстве. — В самом деле? Но я здесь никого не знаю, а смысла снимать загородный дом не вижу. Я бы разделил с кем-нибудь квартиру. Может быть, вы знаете кого-нибудь англичанина, который бы мог стать для меня хорошим компаньоном? Мой начальник от неожиданности проглотил свою еду и засунул в рот что-то еще, не менее несъедобное. — Знаю только адрес одного автора, который пишет книги про высоты чистой математики. Он живет один, потому что слишком уж умный, прямо как вы. Не уверен, что вы сойдетесь. Вот его визитка. Я покрутил визитку в руках. Судя по визитке, этот человек был профессором в одном из провинциальных университетов Альбиона, но жил почему-то в Лондоне, удивительное дело. — А он не против содержания кота? — А вот вы сами его и спросите, — отозвался мой начальник и изо всех сил принялся жевать шоггот знает что. Не подумайте, что он был обжорой. Просто последствия того, что он перестанет жевать, могли... ну скажем так, дурно сказаться на судьбах Вселенной. К счастью, это не вызывало у него трудностей, это было нормой его жизни. Итак, мой новый сосед оказался не против кота, и мы с котом заняли одну из спален на Бейкер-стрит. И все было хорошо до того, как я взялся за редактуру книги моего соседа, профессора Джеймса Мориарти. Моя должность в конторе называется «редактор», а по факту я делаю много другой, незаметной автору работы, и всю эту работу я делаю в мгновение ока. Так уж получилось, что я один из лучших в нашем трудном деле. Автору достаточно просто согласиться с моими правками, с гранками и всем прочим я сам разберусь. Этот же человек напрочь отказался принимать мои правки. Он так привык, что никто не разбирается в чистой математике, что мои указания предпочел проигнорировать. — Так не пойдет, — сказал я. — Вы обязаны принять правки, иначе книга не выйдет в свет. — Неужели? Позвольте заметить, что все мои научные труды прекрасно выходили до вашего появления в моей жизни. — Скажите, пожалуйста, Джеймс... я же могу называть вас так? Он аж дар речи потерял. У них в Альбионе не принято такое обращение не просто к малознакомым людям, но и к близким. Я же был несколько раздосадован его упрямством и не подумал, что могу его оскорбить. — Не можете, — тяжело уронил он. — А вы могли бы снять очки? Если бы я снял очки, то увидел бы из окна этой комнаты Юггот. Спасибо, воздержусь. — К сожалению, если я их сниму, то не сумею сфокусировать взор на вашей рукописи, Джеймс. И мы возвращаемся к редактуре. Что вам неясно? Как видите, нельзя назвать меня эмпатичным человеком. Впрочем, человеком меня тоже назвать нельзя, но все, кроме авторов, с которыми я работаю, считают меня человеком. И только авторы знают, что я на самом деле... ну, скажем так — монстр. Космическая сущность со звезд — тоже удачный вариант. — Мистер Фукума, мне все предельно ясно. Мне ясно, что вы считаете, будто что-то понимаете в математике, и имеете смелость критиковать мой труд. Я ценю это, но не могу внести ваши соображения в свою книгу. Они противоречат здравому смыслу и всему, что я знаю. А я читал все, даже древние таблички в Королевских архивах. — Дело в том, что я хорошо знаю югготский диалект космического языка, так что я читал и более древние таблички, — пояснил я вежливо. — Кроме того, я был там, где не были вы, я заглядывал в глубины колец Сатурна... Я долго перечислял все глубины, в которые заглядывал, все свои источники, и на его лице постепенно проступало понимание. Все-таки он был довольно умным человеком. — А есть такие глубины, в которые вы еще не заглядывали? — спросил он после долгого размышления. Я пристально посмотрел на него. Он был не только умен, но и красив. И если уж на то пошло, такие глубины действительно были. — Есть, — ответил я, глядя в его прекрасные серые глаза, в которых полыхал холодный свет звезд. — И я искренне надеюсь, что вы позволите мне... узнать о них. Я намеренно сделал паузу, и он правильно воспринял мою прямоту. — Вы первый редактор, который прямо говорит мне, чего на самом деле хочет, — усмехнулся он. — Ну так что? — Никогда не был против познания и не могу препятствовать тому, кто тоже этого жаждет, — сказал он, развернулся и пошел к себе, а я последовал за ним. Его рукопись и мои правки остались ждать разрешения конфликта в постели.

***

Я думал удивить Джеймса тентаклями, но он воспринял эту часть моей натуры довольно флегматично: пощупал один и заметил: — Впервые вижу тентакли такой структуры. Вероятно, это близость к морю делает их такими упругими. — Вероятно, — согласился я, хотя дело было в другом. — Кстати, если вы против тентаклей... — Как можно, — отмахнулся он, стягивая с себя одежду. Пока он раздевался, я с некоторой печалью, совершенно мне не свойственной, думал о том, как все было бы проще, если бы у него тоже были тентакли. Но у него было обычное смертное тело, довольно красивое для человека его образа жизни (очевидно, что он все-таки не пренебрегал физическими упражнениями), но хрупкое и земное, мне придется постараться, чтобы не убить его во время сношения. Когда я этим занимался в последний раз с сущностью, схожей с моей? Впрочем, вспоминать не очень хотелось: опыт был не ахти какой. Джеймс раскинул руки и упал на кровать, тем самым позволяя мне взять на себя инициативу, и это было разумным ходом с его стороны. Так мне было проще. Я, разумеется, сперва подготовил его должным образом, используя слизь моих тентаклей, после чего аккуратно, как мне казалось, проник в глубины его тела, но он так отчаянно дернулся, что я счел свои действия поспешными и замедлил проникновение. Но ему все равно было некомфортно, он обхватил меня ногами, чтобы несколько влиять на процесс.  — Не так-то легко подстроиться под вас даже в постели, — сказал он — впрочем, довольно миролюбиво, и вскоре стал двигаться в такт моим движениям, а я, недолго думая, взялся другим тентаклем за его член: я хотел, чтобы ему тоже было интересно в постели.  — Ну что, вы постигли то, что хотели? — спросил меня Джеймс после того, как я дважды вошел в него и довел его и себя до самых низменных глубин удовольствия. — Еще нет, — отозвался я в тон ему. — Ни в одной древней табличке ничего о вас нет, так что лишь путем долгих изысканий... Он нежно коснулся моего щупальца своими длинными изящными пальцами. — Ну что же, я надеюсь, что вы задержитесь в Лондоне, мистер Фукума. А то путь долгих изысканий длиной в одну ночь может сильно утомить меня. На сегодня прервемся, а завтра я взгляну еще раз на ваши правки, так сказать, незатуманенным взором. И так я понял, что мы с ним нашли компромисс между музыкой хаоса и музыкой созидания.