Тяжесть "Почти"

В поместье было холодно. Так было всегда, но сегодня холод пробирал Драко до костей сильнее, чем когда-либо. Он стоял у окна, глядя в чернильную пустоту неба, где не было звёзд. Его отражение маячило в стекле, бледное и осунувшееся - призрак мальчика, который когда-то обладал иллюзией контроля. Но на самом деле он видел не себя. Это была она. Грейнджер. Теперь она была всегда рядом — в каждой тени, в каждом воспоминании, от которого он не мог избавиться. Он чувствовал её присутствие в комнате, хотя она никогда добровольно не переступала порог Малфой-мэнора ни при жизни, ни после смерти. Она жила в промежутках между его мыслями, постоянно маячила в тёмных уголках его разума. Он закрыл глаза, но это только усилило образ: эти глубокие, тёплые глаза, непослушные волосы, то, как она никогда не отводила взгляд, даже когда он давал ей для этого все основания. Всё началось так просто. По крайней мере, он думал, что всё началось просто. Насмешка в классе, колкий комментарий в коридоре. Он убедил себя, что это игра, что она просто ещё одна грязнокровка, которую он может поставить на место. До тех пор, пока она впервые не посмотрела на него так. Это было на четвёртом курсе, в библиотеке, когда она поймала его взгляд поверх пыльного тома по древней магической теории. Она не усмехнулась в ответ и не отвела взгляд. Вместо этого её лицо смягчилось, стало любопытным и открытым. Это было едва заметное, едва ощутимое притяжение чего-то, чему он тогда не мог дать названия. Он быстро опустил взгляд, притворяясь, что увлечён текстом перед ним. Но её лицо не выходило у него из головы, он не мог перестать думать о ней. И только позже, лёжа в своей кровати с балдахином и плотно задёрнутыми шторами, он понял, что изменилось. Чемпионат мира по квиддичу. Он не хотел, чтобы ему было не всё равно. Но увидеть её там, стоящую среди толпы, которая вскоре в панике разбежится, было словно проклятием. Насмешки давались легко — привычные, жестокие слова, призванные отвлечь внимание от терзающего его беспокойства. Он заговорил, не подумав. «Грейнджер, они охотятся за магглами», — сказал он, и его обычная ухмылка скрыла дрожь в голосе. Она отмахнулась от него, но этот придурок со шрамом на лбу встал на её защиту: «Гермиона — ведьма», — прорычал Гарри. — Если ты думаешь, что они могут не заметить грязнокровку - оставайся на месте, — попытался он ещё раз. Тогда у неё не было времени ответить. Начался пожар, все надели маски, Тёмная метка озарила небо, и голос его отца стал резким и властным. Их план был выполнен, и Драко почувствовал, как всё это давит ему на грудь. И теперь он понял, что и она всё поняла. Она не обратила внимания на яд в его словах, на тщательно продуманную злобу, которую он носил как плащ, и она поняла то, что он не мог сказать прямо: он хотел, чтобы она была в безопасности. Он должен был почувствовать себя разоблачённым, даже уязвимым, но вместо этого он испытал странное облегчение, осознав, что она смогла увидеть правду. И всё же, что в этом хорошего? Они по-прежнему были назваными врагами, разделёнными кровью и поколениями, разными убеждениями и семьями, которые скорее увидели бы, как они уничтожают друг друга, чем стоят рядом. Что бы ни произошло между ними на чемпионате мира, что бы ни происходило здесь и сейчас - это не могло изменить ситуацию. Пока это не произошло, постепенно. Каждый взгляд усиливал напряжение — оно натянутой струной тянулось между столами Гриффиндора и Слизерина, между библиотечными стеллажами, между линиями, нарисованными на песке. В том, как её взгляд задержался на нём всего на секунду дольше, чем нужно. В том, как его рука дрогнула, когда она проходила мимо, желая протянуться к ней, но всегда сжимаясь в кулак. К шестому курсу это стало постоянным. Она поймала его взгляд в Большом зале, и он поймал себя на том, что затаил дыхание, сам того не осознавая. Их встречи, всегда балансировавшие на грани чего-то, казалось, затягивались, как будто ни один из них не хотел уходить первым. Тем не менее, они держались на расстоянии или, по крайней мере, делали вид, что держатся. Потому что так было нужно. Потому что между ними никогда не могло быть ничего настоящего. Затем она загнала его в угол. Он знал, что это произойдёт. Грейнджер была безжалостной, и с каждой неделей он всё больше чувствовал на себе её взгляд. Было поздно, в замке стояла тишина, если не считать приглушённого шёпота портретов, висевших в коридорах. Он возвращался в подземелья после работы над Исчезательным шкафом, когда она вышла из тени, держа палочку наготове, но опустив её. - Грейнджер, - сказал он. — Тебе необязательно это делать, Малфой, — перебила она, подходя ближе. Она не боялась его, хотя должна была бы. — У тебя есть выбор. Позволь мне помочь тебе. Но он не мог. Он знал, что Тёмный Лорд сделает с его семьёй, если он дрогнет. Он рассмеялся ей в лицо, и этот горький и резкий звук разорвал напряжённую тишину между ними. Выражение её лица дрогнуло, но она не отступила. Она никогда этого не делала. В этот момент он должен был что-то сказать. Что угодно. Но страх сдавил ему горло, как петля, и он ничего не сказал. Он повернулся, чтобы уйти, но ее рука метнулась вперед, схватив его за запястье. От прикосновения его только что заклеймённую кожу обожгло, но он не отстранился. — Ты не такой, как они, — сказала она так тихо, что он почти не расслышал. - Ты меня не знаешь, - прошептал он. Но то, как она смотрела на него тогда — как будто она действительно знала его, как будто она видела в нём что-то, чего он сам в себе не замечал, — заставило его задуматься, а не права ли она? Это также приводило его в ужас. Драко высвободил запястье и ушёл, оставив её стоять в мерцающем свете. Он не оглянулся. Он не мог. Это должно было закончиться там, в том коридоре. Было бы проще, если бы так и случилось. Но между ними никогда ничего не было просто. Когда война набрала обороты, он обнаружил, что закрывает собой её образ на полу в гостиной. Крики Грейнджер смешивались с безумным смехом Беллатрисы. Его тётя нависала над ней, как стервятник, вонзая кинжал в кожу Грейнджер, и слово, которое он годами бросал ей в лицо, обретало форму в крови и разорванной плоти. Грязнокровка. Желудок Драко сжался. Грудь вздымалась, но, казалось, воздух не попадал в лёгкие. Он хотел остановить это, обезоружить свою тётю, броситься между ними. Но холодная реальность его беспомощности сокрушила его. Действовать означало умереть — ему, его матери. Ей. Вместо этого он поспешно протянул свою палочку Поттеру — это было единственное, на что он осмелился. Когда они убегали, Беллатриса метнула в них кинжал. Драко увидел, как тело Грейнджер содрогнулось, когда они исчезли. Несколько дней он не знал, выжила ли она. Неопределённость жгла его сильнее, чем выжженная на коже метка. В конце концов, как они все и предполагали, наступила Последняя битва. Он увидел её на поле боя, вспышку непокорных волос, горящие глаза. Она была силой, необузданной и несгибаемой, и он не мог отвести от неё взгляд. Даже когда она сражалась против него — против всего, за что он был вынужден бороться, — он смотрел на неё с болью, которую не мог объяснить. Когда их пути пересекались, он никогда не целился в неё. Его заклинания каждый раз промахивались на несколько дюймов. И её тоже. Молчаливый договор, невысказанный, но понятный -они не могли открыто защищать друг друга, но будут оберегать друг друга единственным известным им способом. Он до сих пор помнил, как её голос разносился по полю боя. Она была смелой, надёжной, непоколебимой - такой, каким он никогда не был. И всё же однажды, когда их взгляды встретились в гуще событий, он увидел в ней отражение своих мучений. У неё шла кровь из пореза на руке, а по лицу тянулись грязные разводы. В неё полетело проклятие, и Драко, не раздумывая, отразил его взмахом палочки. Сердце бешено колотилось, когда он смотрел, как она спотыкается. Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, но времени на благодарность не было, битва продолжалась, и они снова были вынуждены расстаться. Он пообещал себе, что, когда эта битва закончится, он побежит к ней. Он заключит её в объятия, о которых мечтал с того момента, как впервые понял, что она для него значит. Он расскажет ей всё: как она проникала в его мысли, его сны, в само его существование. Как она была единственной причиной, по которой он продолжал идти вперёд, даже когда тьма давила так сильно, что он думал, будто задохнётся. Он позволил ей увидеть его таким, какой он есть на самом деле. Не мальчика, который бросал ей жестокие слова, и не труса, который молчал, пока его семья сеяла хаос в мире, а мужчину, который тайно любил её, боролся за неё так, как она, возможно, никогда не поймёт. Эта мысль поддерживала в нём жизнь. Она вела его вперёд, когда препятствия казались непреодолимыми, когда мрак шептал, что проще сдаться. Но когда пыль осела, и тела вокруг него перестали двигаться, обещание показалось ему хрупким, как стекло. Драко, пошатываясь, брёл среди обломков. Его мантия была порвана, руки и лицо перепачканы кровью, но он едва замечал это. Его взгляд лихорадочно метался в поисках каштановых кудрей, знакомой фигуры, образа, который поддерживал его всё это время. — Грейнджер, — пробормотал он хриплым голосом, едва слышным сквозь треск угасающего пламени. — Гермиона. Он говорил себе, что с ней всё в порядке — так и должно быть. Она была слишком сильной, слишком решительной, чтобы упасть. Но по мере того, как тянулись минуты, его грудь сжималась, а в горле нарастала паника. И тут он увидел ее. Она лежала среди обломков, её тело было неподвижным и бледным, а палочка крепко сжималась в руке. На мгновение ему показалось, что мир накренился, воздух вырвался из его лёгких, и он, спотыкаясь, бросился вперёд и упал на колени рядом с ней. — Нет, — прошептал он, протягивая к ней дрожащие руки. — Нет, нет, нет. Её глаза были закрыты, лицо было безмятежным, несмотря на зло, которое стало причиной произошедшего. Он прижал пальцы к её запястью, отчаянно пытаясь нащупать пульс, хоть какие-то признаки жизни… но их не было. Обещание разбилось вдребезги. Драко склонился над ней, его тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Он так долго держался за надежду, верил, что у них будет шанс, что он, наконец, сможет сказать ей, как много она для него значит. Но теперь всё, что у него осталось, — это сожаление о словах, которые он не успел сказать, о моментах, которые они никогда не смогут вернуть. — Прости, — выдавил он, и его голос дрогнул. — Мне так жаль, Гермиона. Битва закончилась, но война для Драко так и не закончилась. Он прижался лбом к холодному стеклу. Звёзды по-прежнему отказывались появляться. Он гадал, была ли она там, где-то в этой бесконечной темноте. Если была, он надеялся, что она не видит, в какое ничтожество он превратился. Он надеялся, что она не чувствует, как давит на него тяжесть её отсутствия. Он надеялся, что она простит его за то, что он столько раз молчал, за то, что он был трусом. И он надеялся — эгоистично, по-глупому, — что где бы она ни была, она всё ещё думает о нём. Хотя бы изредка. Потому что он никогда не перестанет думать о ней. Воспоминания — это всё, что у него осталось. И хотя они разрывали его на части, он цеплялся за них, потому что они были связаны с ней. Потому что они были всем, что у него когда-либо было.