двойной гамбит

      

***

      Итачи прикуривает новую сигарету, удерживая её между пальцами с той небрежной изящностью, с которой дирижёр держит палочку перед симфонией. Язычок пламени скользит по табаку, оживляя его, и тонкая струя дыма поднимается в воздух, медленно растворяясь в полумраке комнаты, где смешались запахи дешёвых духов, алкоголя и тёплого, сонного тела, едва прикрытого смятыми простынями. Он вдыхает, смакуя аромат, словно оценивая выдержку хорошего вина, и медленно выпускает дым через приоткрытые губы, наблюдая, как он извивается, теряя форму, подобно воспоминаниям о вчерашнем вечере, который уже не имеет для него никакого значения. Пространство дышит тишиной, нарушаемой лишь редким потрескиванием сигареты, да редкими движениями девушки, которая, переплетая руки за его шеей, прижимается к нему обнажённой грудью, нежно проводя губами по щеке, в ожидании новой волны страсти. — Не знала, что ты так много думаешь, — невзначай бросает она. Итачи чуть поворачивает голову, глядя на неё из-под длинных ресниц, в его глазах — сплошное веселье, ибо её имя — загадка. Аврора? Джиён? Мицуко? Он понятия не имеет и, если честно, не слишком стремится это выяснить. Пусть будет Аврора. Звучит красиво, а что ещё ему нужно? Она прижимается к нему сильнее, кончиками пальцев очерчивая его ключицы, оставляя на коже еле ощутимые касания, которые должны были бы вызывать дрожь, но Итачи остаётся бесстрастным, с тем же выражением лица, которое носит, кажется, всю жизнь. Он лишь делает ещё одну затяжку, его губы изгибаются в лёгкой улыбке, а взгляд — внимательный и насмешливый — впивается в неё с ноткой лукавства. — Может, еще раз? — голос девушки обволакивает его, как шёлковая лента, затягивающаяся вокруг запястья. — Еще раз? — он медленно выдыхает дым, наблюдая, как тот проносится в воздухе, исчезая, подобно словам, которым не суждено оставить следа. — Это как перечитывать книгу, финал которой уже известен. Пропадает интрига. Она надувает губы, притворно обижаясь, но в её глазах всё ещё играет тёплый огонь желания. — А если я немного изменю сюжет? — Уважаю произведения, не требующие редактуры, — улыбка на его губах становится шире, и Аврора, кажется, понимает, что с ним спорить бесполезно. Но прежде чем она успевает придумать новый аргумент, пространство комнаты пронзает резкий звон телефона, заставляя её раздражённо вздохнуть, а Итачи — устало закатить глаза, глядя на мобильник так, словно надеется, что тот испарится от одного только его взгляда. Звонок не утихает. С длинным, демонстративно утомлённым вздохом он всё же подносит телефон к уху, закрывая глаза, явно собираясь выдержать целую тираду неприятных новостей. — Какаши, — начал Учиха, — если это не что-то, что изменит ход истории человечества, то ты не поверишь, но я был в процессе глубокой рефлексии о смысле бытия. — Труп, Итачи, — голос Какаши звучит устало, будто его уже заранее раздражает реакция собеседника. — Тебя ждут на месте преступления. Немедленно. Итачи затягивается, выпуская дым медленно, почти наслаждаясь паузой, прежде чем ответить, подобно человеку, которому впервые в жизни поручили что-то столь же неотложное, как спасение мира. — А можно я просто разгадаю всё по телефону? — Можно, но тогда я сам тебя убью. — Что ж, аргумент, достойный уважения, — он щёлкает зажигалкой, будто ставя в разговоре точку, и нехотя встаёт, стряхивая пепел в переполненную пепельницу. Пока он ищет на полу одежду, Аврора наблюдает за ним с лёгкой смесью разочарования и интереса, явно ожидая, что он хоть как-то попрощается. — Ты, кажется, хотела что-то там изменить в сюжете? — Уже передумала, — хмыкает она, подтягивая простыню выше, скрываясь под её мягкими складками. — Жаль, — он натягивает рубашку, рассеянно застёгивая пуговицы, и бросает через плечо с хитрой полуулыбкой: — Может, в следующий раз. Если будешь ближе к развязке. Итачи, чья манера держаться казалась излишне легкомысленной, почти насмешливой, а отношение к окружающему зачастую напоминало небрежный взмах кисти по холсту, скрывающий за хаотичными мазками филигранную точность, в действительности никогда не терял бдительности — напротив, в глубинах его разума, словно механизм из сотен идеально подогнанных шестерёнок, непрестанно работала мысль, сканируя реальность, подмечая детали, упуская незначительное и фиксируясь на самом главном. Именно поэтому, только получив координаты от напарника, он, не выражая ни капли спешки, но не теряя ни единой секунды, развернул машину и направился в сторону, где ночь уже, вероятно, поглотила очередную человеческую жизнь, оставив после себя лишь бесформенные следы, которые только ему под силу превратить в целостную картину. Огни города проносились мимо, расплываясь в потоке движения, отражаясь в зеркальной глади лобового стекла, а он, прикрыв глаза на миг, точно смакуя это мгновение предвкушения, позволил себе усмешку. Весь этот город, с его бесчисленными тенями, грязными секретами и безмолвными преступлениями, принадлежал ему — ведь никто другой не умел видеть правду столь ясно, разрезать туман лжи столь безупречно, сплетать обрывки событий в нерушимую нить логики столь искусно. Когда он, наконец, прибыл, его встретили не тревожные взгляды полицейских, не запах пороха или крови — его встретила тишина, напряженная, затаенная, наполненная ожиданием. Он вышел из машины медленно, сжал в зубах сигарету, позволив пламени зажигалки осветить на секунду его застывшее выражение лица, а затем шагнул в сторону складского ангара — туда, где его уже ждали. Гордость японской полиции, человек, чье имя звучало с уважением даже в самых закрытых кабинетах, легенда в своем деле и проклятье для тех, кто пытался скрыть преступление, вошел в освещенное пространство, бросив мимолётный, полный неизъяснимого интереса взгляд на тело, безмолвно лежащее в центре комнаты. — Ну что, посмотрим, чем нас сегодня решили развлечь? — протянул он, выпуская тонкую струйку дыма и переводя взгляд на Какаши. Итачи небрежно проводит взглядом по помещению, отмечая мельчайшие детали с точностью часового механизма — угол падения тени, неестественное положение тела, редкие следы борьбы, едва заметные даже для натренированного взгляда. Глаза скользят по пространству, выхватывая разрозненные элементы, но уже в следующий миг он видит их единым целым, как картина, разбросанная сотней осколков, сложилась воедино в мгновение ока. — Мужчина, тридцати с лишним лет, рост — метр восемьдесят плюс-минус, вес в районе восьмидесяти килограммов, судя по комплекции, привык к физической активности, но последние несколько лет не занимался спортом регулярно, — произносит Учиха, выпуская в воздух тонкую струю дыма. — Был убит ударом в область сонной артерии — скальпель или нож с узким лезвием, а затем аккуратно уложен на спину. Убийца не спешил, действовал методично. Он делает шаг вперёд, приседает рядом с телом, не касаясь его. — В карманах нет бумажника, но мобильный телефон оставили, что уже само по себе любопытно. Если бы это было ограбление, логичнее было бы забрать всё. Значит, мотив маловероятно связан с деньгами. Итачи переводит спокойный взгляд на присутствующих, будто бы желая получить хоть какой-то ответ от них. — Кроме того, кровь практически не разбрызгалась. Это говорит о том, что жертва уже была обездвижена, возможно, ударом по затылку или с применением седативных препаратов. Вы ведь уже проверили анализ крови на следы транквилизаторов? Надеюсь что да. Блондин, стоящий неподалёку с нескрываемо скучающим видом, тихо вздыхает и медленно кивает: — Это всё, конечно, впечатляет, но, может, объяснишь для особо одарённых, откуда такие выводы? Итачи прищуривается, усмехается уголком губ, — ему уже наскучила эта игра, но он всё же готов позволить остальным прикоснуться к тому, что для него очевидно. — Следы обуви. Посмотрите внимательно: пыль на полу ровная, только в нескольких местах едва заметные отпечатки. Это значит, что убийца был здесь раньше, но пришёл не один раз. Скорее всего, это кто-то из знакомых жертвы — они зашли сюда его, а жертва вряд ли испытывал страх. Он поднимается с места и окончательно ставит точку: — Убийца — человек, которого жертва хорошо знала. Он действовал хладнокровно, продуманно, но допустил одну ошибку. И как раз её я сейчас и объясню. Итачи неторопливо выпрямляется, стряхивает пепел с кончика сигареты, позволяя дыму рассеяться в холодном воздухе. Он делает паузу, будто намеренно затягивая момент, наслаждаясь вниманием окружающих. Его взгляд цепляется за Какаши, который, скрестив руки на груди, смотрит на него с тем самым выражением, что говорит: ну, давай, просвети нас, о великий гений. — Какаши, а ты уже догадался? — тянет Итачи с усмешкой. Он молчит, делая вид, что раздумывает, хотя всё уже давно у него в голове выстроилось в безупречную логическую цепочку. — Ошибка довольно банальная, но, как и всегда, именно такие промахи выдают даже самых хладнокровных. Он слегка поворачивает голову в сторону тела, указывая на него двумя пальцами. — Теперь посмотрите на положение рук. Правая рука вытянута вдоль тела, левая же слегка согнута в локте. Почему так? Человек инстинктивно хватается за рану, если он в сознании в момент удара. Но если он уже был обездвижен, руки должны были упасть симметрично. Следовательно… Итачи делает драматическую паузу, слегка приподнимая бровь, точно проверяя, додумался ли кто-то ещё до ответа. — Жертва ещё дышала, когда её уложили на пол. Более того, она пыталась что-то сказать, что-то написать, даже будучи не в состоянии. Он бесцеремонно подходит ближе, приседает у тела и указывает на едва заметную отметину рядом с пальцами жертвы. — Вот оно. Он пытался что-то нацарапать. Буква «Н»? Или перевёрнутая «И»? Какаши скептически хмыкает. — Ты хочешь сказать, что он назвал убийцу? Итачи выпрямляется, в очередной раз глубоко затягивается и медленно выпускает дым, передавая сигарету какому-то офицеру, который рефлекторно тянется к неожиданной подаче. — А что, если убийца был рядом, когда он умирал? Что, если он увидел, что жертва оставляет сообщение, и попытался его стереть, но сделал это не до конца? Он аккуратно откидывается назад, закладывая обе руки за голову. — Так что нам остаётся? Проверить, кто из окружения жертвы подходит под эти инициалы… или, возможно, наоборот, кто пытался стереть следы. Итачи замолкает, уже без энтузиазма окинув взглядом каждого, словно всё это уже наскучило ему, но глаза выдают азарт — блеск того, кто уже всё понял и теперь просто играет с остальными, дожидаясь, когда же они, наконец, догонят его мысли. Какаши тяжело вздыхает, но в его взгляде нет и тени сомнения — сколько бы раз он ни наблюдал за Итачи в деле, его безупречная дедукция всё равно умудрялась поражать. Остальные офицеры переглядываются, кто-то в нервном жесте сжимает ручку блокнота, кто-то скептически хмурится, но никто не решается вслух выразить сомнение. Они уже привыкли: если детектив Учиха что-то говорит, значит, это правда. — Допустим, — нехотя соглашается Хатаке, доставая телефон и жестом велев одному из полицейских проверить список ближайших контактов жертвы, — но тогда у нас два варианта: либо это инициалы, либо нечто совершенно иное. — Всё не так сложно, как кажется, — отвечает мгновенно Итачи, нарочито зевая. — Человека убивают ударом в сонную артерию. Это быстрый, почти бесшумный способ, если знаешь, куда бить. Удар точный, почти профессиональный… но опять есть одно «но». Учиха переводит взгляд на тело, затем плавно — на своего напарника. — Я ведь уже говорил, что он не сразу потерял сознание. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать происходящее, и он попытался что-то оставить нам… что-то, что убийца поспешно стёр, но не до конца. Собирая всё в полноценную картину, я теперь в этом уверен. — Хорошо, но почему бы не рассмотреть другой вариант? — Хатаке щурится, чуть склонив голову. — Может, это просто случайно? — А может, и нет, — Итачи делает неопределённый жест, словно кидая кости на игровом столе. — Но знаешь, что ещё интересно? Он резко поворачивается к одному из офицеров, протягивает руку. — Дай мне отчёт о судмедэкспертизе. Полицейский поспешно передаёт бумаги. Итачи молча пробегает взглядом текст, затем хмыкает. — Вот оно! В крови жертвы обнаружены следы транквилизаторов. Воздух в комнате мгновенно густеет, все невольно напрягаются, а Какаши прищуривается. — Значит, его сначала обездвижили. — Именно, — Итачи щёлкает пальцами. — Что это нам даёт? Во-первых, убийца знал жертву достаточно хорошо, чтобы подсыпать ему что-то в напиток или еду. Во-вторых, он хотел, чтобы смерть была… чистой. Без сопротивления. Какаши задумчиво хмыкает. — Значит, теперь нам точно нужен кто-то из близкого окружения… Итачи ухмыляется, небрежно бросая отчёт обратно офицеру.

***

      Дождь лениво стекал по капоту его машины, отсвечивая в неоне уличных фонарей, и Итачи, небрежно привалившись к холодному металлу, казался абсолютно невозмутимым, погружённым в свои вечные, никому непостижимые размышления. В пальцах, ловко вертя телефон, он то и дело постукивал ногтем по экрану, словно заигрывая с мыслью — отправить сообщение или всё же удержаться. Сигарета, едва тлеющая в уголке губ, выпускала ленивые спирали дыма, растворяющиеся в сыром, насыщенном запахом мокрого асфальта воздухе. Какаши, шагавший к нему медленно, только покачал головой, не удивляясь ни обстановке, ни поведению напарника. — Ты же понимаешь, что без тебя мы бы так и топтались на месте? — заметил он негромко, спрятав руки в карманы натянутого плаща. В голосе звучала легкая насмешка, но в глазах — искренность. Итачи медленно выдохнул дым, поднял на него взгляд — внимательный, цепкий, будто исполненный хитрости. — Какаши, не стоит так откровенно признаваться в своей беспомощности, — протянул он с лукавой улыбкой. — Подумай только, что скажут коллеги, если услышат, как великий Хатаке Какаши так откровенно заявляет о своей зависимости от меня. — Коллеги скажут, что я чертовски прав, — Какаши усмехнулся, качая головой. — Ты снова вытащил это дело, Итачи. Подал нам нужную версию на серебряном блюде, словно… — Словно я заранее знал, как именно убийца расставит фигуры на этой шахматной доске? — Именно, — Какаши кивнул, изучая его взглядом. Они помолчали. Дождь уже не просто накрапывал — он упорно поливал серые улицы, заливая лужи, смывая следы, заглушая далекий шум города. — Как думаешь, он в этом замешан? — голос Хатаке прозвучал почти обыденно, но в нём угадывалась скрытая напряжённость. Итачи не ответил сразу. Он будто бы прислушивался к тишине, взвешивал каждое слово в мыслях, прежде чем озвучить его. А затем медленно выдохнул, и лёгкая улыбка тронула его губы. — «Он»? — осторожно переспросил он, явно нарочно оттягивая момент. — Ты прекрасно понял, о ком я, — блондин не отводил взгляда. Итачи наклонил голову, в задумчивости покачав сигарету в пальцах. — Если бы Саске хотел кого-то убить, — сказал он наконец, — ты бы даже не узнал, что убийство произошло. — Это не ответ, — вздыхает Какаши, не удивившись столь очевидному высказыванию. — Это факт. Хатаке чуть нахмурился, но промолчал, выжидая. — И всё же, у тебя будет личный мотив защищать его, — заметил он спокойно, наблюдая за реакцией. Итачи улыбнулся шире, как если бы ему только что рассказали особенно забавную шутку. Только шутка ли это? — Личный мотив? Какаши, ты, конечно, весьма проницателен, но, к несчастью, всё ещё недооцениваешь мою страсть к истине. — Именно поэтому я и спрашиваю, — Какаши прищурился, но не выглядел недовольным. Итачи в последний раз затянулся, а затем легко оттолкнулся от машины, стряхнул пепел на мокрый асфальт и, с привычной грацией и равнодушием, зашагал прочь. — А теперь извини, но у меня есть дела. — Куда-то спешишь? — Разумеется, — голос Итачи был на удивление спокойным, даже почти насмешливым. — Мне нужно увидеться кое с кем. Какаши даже не стал уточнять с кем именно. Он поднял бровь, наблюдая, как напарник скрывается за углом, растворяясь в ночи, а после тихо вздохнул, будто бы окончательно убедившись: некоторые вещи не меняются никогда. Итачи, бросив напарнику короткое, насмешливое подмигивание — больше жест для собственного удовольствия, нежели для собеседника, — захлопывает дверцу машины, двигаясь столь же неспешно и расслабленно, как будто его совершенно не коснулась недавняя сцена на месте преступления. Разве что уголки губ чуть приподняты в той самой ухмылке, которую он ни в коем случае не позволил бы себе при свидетелях. Дождь постепенно сходил на нет, оставляя после себя призрачные разводы на лобовом стекле, но улицы всё ещё оставались влажными, скользкими, словно пропитанными вязким, холодным воздухом. Двигаясь по безлюдным переулкам, где даже свет фонарей выглядел приглушённым, Итачи спокойно откидывается назад, ведя машину одной рукой, а другой расстёгивая верхние пуговицы рубашки — не то чтобы ему было жарко, но привычка, возможно, остаточное желание хоть как-то компенсировать натянутый галстук, который он так и не удосужился поправить. Наконец выбрав улицу, что, по его наблюдениям, была наиболее тихой — тот угол города, где даже в поздний час царило почти стерильное спокойствие, без машин, без бродяг, без любопытных глаз, — он плавно сбрасывает скорость и прижимается к тротуару. Несколько секунд просто сидит, позволив мотору замереть, прежде чем выдыхает, вытягиваясь всем телом. Со вздохом утрированной усталости, он перемещается назад, подхватывая ноутбук с пассажирского сиденья. Движения его остаются такими же медленными, но точными: лёгкое движение запястья — и крышка ноутбука послушно раскрывается, тусклый свет экрана скользит по его лицу, подчеркивая изгиб скул. Он откидывается спиной к обивке, пальцы привычным жестом пробегают по волосам, убирая пряди назад, прежде чем опускаются к клавиатуре, и вот, наконец, настоящая работа начинается. Едва заметно прикусив кончик языка, Итачи, даже не глядя, тянется к оставленному у двери термосу, пальцы скользят по прохладному металлу, сжимая гладкую поверхность, и он без лишних движений подносит его к губам, позволяя терпкому, приторно-сладкому кофе медленно стекать в горло, оставляя на языке вязкий карамельный привкус, слишком густой, слишком насыщенный, но именно такой, какой ему нужен сейчас — приторная сладость, перекрывающая всё остальное. Впрочем, всё остальное и без того не имело значения, потому что вся прошедшая неделя тянулась под знаком назойливых, чуть ли не обременительных мыслей, возвращавших его снова и снова к одному и тому же — к последнему разговору, к мерцающему свету в полумраке кабинета, к непроницаемому взгляду, в котором сквозила насмешка, к голосу, в котором скользили тихие, опасные нотки, к тому, что они оба всегда делали и что с лёгкостью можно было бы назвать игрой. Но в ней давно не было места лёгкости, потому что её правила определялись не ими, а их собственной природой, — извечной и неизменной, упрямо ведшей их по кругу, снова и снова. Итачи даже не сразу осознаёт, что губы тронула усмешка, лёгкая, почти издевательская, но в этом нет ничего удивительного — особенно сейчас, когда тонкие пальцы с привычной небрежностью пробегают по клавиатуре, быстро, точно, безошибочно вводя нужные команды, преодолевая слабые, формальные преграды, выставленные скорее для вида, нежели для защиты, потому что если бы он действительно хотел закрыть доступ, он бы это сделал. Но нет. Экран мерцает, выдавая картинку, которая была ему слишком хорошо знакома: просторный кабинет, строгие линии тёмной мебели, мягкий, рассеянный свет лампы, а в самом центре этого неизменно лаконичного интерьера — человек, сидящий за массивным письменным столом, чуть откинувшись назад, неторопливо перебирающий страницы какого-то документа, но даже не пытающийся скрыть, что всё это — очередное представление, разыгрываемое с той единственной целью, чтобы дать понять: он знает, что за ним наблюдают. Итачи откидывается назад, пригубив ещё глоток кофе, глаза его щурятся, а в глубине зрачков мерцает откровенная насмешка. Они оба знают. И продолжают. Потянувшись, Итачи позволяет спине мягко утонуть в обивке сиденья, устраиваясь с как можно удобнее. В глазах его — отнюдь не сонливость, а проницательная сосредоточенность. Его младший брат, — один из опасных преступников этого города, этой страны, этого проклятого мира, закидывает ногу на ногу, и смотрит прямо в камеру, с откровенной самоуверенностью, от которой у кого-то другого пробежали бы мурашки по коже, но у Итачи — только слабая улыбка с оттенком того искреннего восхищения, которое он испытывал к Саске всегда. Как же красиво двигаются его губы. Чётко, выразительно, с ленивой игривостью очерчивая слова, которые Итачи безошибочно считывает, даже не напрягаясь: — Потерпишь, детектив? Твой братик хочет предстать перед тобой в подобающем виде. Голос будто звучит у него в голове, плавный, чуть насмешливый, почти издевательский. А затем — разрыв соединения. Экран вспыхивает мгновенной темнотой, — резкое уведомление, аккуратные белые буквы на чёрном фоне сообщают о нарушенной связи, но Итачи только с плохо скрываемой усмешкой щёлкает зажигалкой, прежде чем крепко зажимает губами сигарету, вдыхая тягучий, терпкий дым. — Как интересно, Саске, — тихо тянет он, выпуская узкую струйку сероватого дыма, который тает в воздухе, так же, как на экране растворился образ его младшего брата. Итачи не торопится возобновлять соединение. Он умеет ждать. Не проходит и десяти минут, которые ощущаются лишь мгновением, как младший всё таки решает порадовать его. Скользнув кончиком пальца по тачпаду, Итачи принимает вызов, и едва на экране появляется лицо младшего брата, он понимает — ожидание того стоило. Саске не просто включил камеру, он намеренно расположил её так, чтобы создать эффект абсолютного присутствия: тёплый полумрак его кабинета, блики от ночного города, скользящие по скулам, взгляд, в котором читается явное веселье, и губы, тронутые усмешкой. Итачи самодовольно усмехается в ответ, откидываясь на спинку сиденья, чуть запрокидывая голову и позволяя свету приборной панели скользнуть по лицу. В движениях старшего царит размеренность, в голосе — мягкость, почти мурлыкающая, но под этой расслабленностью, под этой напускной небрежностью кроется то самое, неизменное, неподвластное времени и обстоятельствам: интерес. Не праздный, не поверхностный — жадный, глубокий, болезненный. — Ты умеешь эффектно появляться, братец, — негромко замечает Итачи, с лёгким смешком наклоняясь вперёд, облокачиваясь локтями о колени, так, будто Саске действительно перед ним, будто между ними нет экранов и километров, будто их разговор — это всего лишь продолжение давнего, незавершённого диалога. — Но, возможно, мне кажется, а возможно — нет, но ты ведь скучал по мне? Саске чуть склоняет голову набок, движения его неспешны, но вот в уголках губ что-то меняется — тень улыбки становится чуть шире, каплю вызывающей, каплю опасной. — А ты? — просто спрашивает он, но в этом одном единственном слове заключено всё: вызов, провокация, скрытая насмешка, а ещё — предвкушение. Итачи не отвечает сразу — сначала закатывает рукава рубашки, медленно, не торопясь, словно бы в раздумьях, словно бы обдумывая, как именно стоит сформулировать ответ, но в итоге лишь усмехается. Опять. — Возможно и скучал, — неторопливо тянет он, изучающе оглядывая младшего брата, с удовольствием смакуя каждый нюанс его выражения. Да, они не виделись уже месяц, но стоит ли считать это чем-то необычным? В конце концов, в их отношениях, если их вообще можно так назвать, отсутствуют какие-либо правила, кроме одного-единственного: они всегда возвращаются друг к другу. Как бы далеко ни заходили. Как бы ни старались убедить самих себя, что могут жить иначе. Десять лет назад Итачи сделал выбор, отказавшись от роли наследника их отца, выбрав службу закону, выбрав совершенно иной путь, чем тот, по которому пошёл Саске. Их дороги разошлись, пропасть между ними стала, казалось бы, непреодолимой, и всё же — вот они, всё те же, в этих ночных разговорах, в этом неизменном притяжении, в этой болезненной, безумной, порочной, но сладкой тяге. Они никогда не обсуждают прошлого. Никогда не говорят прямо. Никогда не называют вещи своими именами. Но стоит ли в этом необходимость, если всё уже давно ясно? — Камера — неплохая идея, — негромко замечает Итачи, прикуривая сигарету и наблюдая за тем, как Саске чуть прищуривается, а его губы снова изгибаются в этой, до боли знакомой, коварной улыбке. — Но ты уверен, что не хочешь показать мне большее? Старший неторопливо прикрывает глаза, позволяя секундному молчанию повиснуть в воздухе, будто вытягивая из ситуации максимум возможного напряжения, затем, чуть сощурившись, выдыхает длинную, тонкую струю дыма, которая лениво извивается, растворяясь в полумраке салона. Саске не торопится отвечать, намеренно затягивает момент, смакуя каждую деталь происходящего, ведь он точно знает: терпение — не добродетель Итачи. И, конечно же, младший не выдерживает. — Откуда такая уверенность, что ты вообще заслужил? — голос в динамиках звучит с некоторым оттенком насмешки, но под этим искусно выстроенным фасадом угадывается нечто большее — вкрадчивое подначивание, завуалированное кокетство, капля вызывающего превосходства, за которым слишком очевидно кроется попытка поддразнить, спровоцировать, вынудить Итачи проявить эмоции, пусть даже в виде едва заметного изгиба губ. — Так и не хочется видеть моё прекрасное личико, которое ты обычно так любишь, нии-сан? Итачи медленно, почти лениво, открывает глаза, уголки губ чуть подрагивают в тени ухмылки. Его поза остаётся расслабленной, пальцы небрежно удерживают сигарету, а взгляд, — внимательный и глубокий, впивается в экран, точно оценивая картину перед собой. — Мне нравится эта интрига, — голос звучит протяжно, даже задумчиво, но в нём слышится оттенок откровенного лукавства, за которым угадывается искреннее нетерпение. — Вопрос в другом: ты правда считаешь, что способен меня удивить? Когда они вообще в последний раз вызывали друг в друге искреннее удивление, раз на то пошло? Саске прищуривается, а затем камера начинает плавно двигаться, сменяя угол, позволяя Итачи рассмотреть нечто куда более занимательное, чем крупный план знакомого до мельчайших деталей лица. Младший включает свет в своём кабинете пультом практически машинально, отбрасывая после его куда-то в сторону. И вот теперь, пожалуй, ситуация приобретает особый оттенок. Саске раскинулся на широком кожаном диване, беспечно закинув одну ногу на другую. Белая рубашка, расстёгнутая на все пуговицы, слегка сползает с плеча, позволяя взгляду скользнуть по кусочку оголённой кожи, но это, конечно же, не главное. Главное — то, что находится ниже. Чёрные, тонкие, искусно облегающие чулки подчёркивают стройные ноги, а короткая донельзя юбка, выглядящая до неприличия дерзко, лишь подчёркивает всю откровенность происходящего. — Тебе нравится? Итачи с явным удовольствием проводит языком по верхнему нёбу, задерживая взгляд на младшем чуть дольше обычного. Он не удивлён — в конце концов, они играют в эту игру слишком давно, чтобы один мог по-настоящему поразить другого. Но это не мешает ему испытывать чистое, неподдельное наслаждение от происходящего. Он не торопится отвечать, просто слегка наклоняет голову, выпуская очередную струю дыма, прежде чем произносит, растягивая слова с той самой хрипотцой, что появляется у него, когда он искренне доволен: — Неужели ты сомневаешься? Саске улыбается широко, беззастенчиво, чуть прикусывает губу, а затем, намеренно медленно, с откровенной демонстративностью проводит ладонью по бедру, чуть цепляя пальцами мягкий край чулка. — Тогда скажи мне, нии-сан, — голос низкий, почти мурлыкающий, с вкрадчивыми нотками и оттенком откровенной провокации. — Насколько сильно ты скучал? Я хочу услышать твое признание, мы в прошлой раз даже не успели обменяться словами. Итачи ухмыляется — широко, самодовольно, выдавая собственное предвкушение. — Давай так, — тянет он, лениво переворачивая сигарету между пальцами. — Дай мне шоу, и я отвечу. Обещаю быть с тобой честным, отото. Саске на мгновение замирает, словно бы позволяя себе насладиться этим моментом — сладким, неспешным, пропитанным напряжением ожидания. Его зубы легонько прикусывают нижнюю губу, чуть продлевая паузу, а после медленно отпускают её, оставляя после себя влажный, еле заметный след. Глаза младшего плавно скользят по экрану, изучая брата, смакуя каждый нюанс: приглушённое освещение автомобиля, расстёгнутые верхние пуговицы рубашки, тёмные, гладко зачёсанные назад волосы, полутень, смягчающую резкость его черт, и ухмылку, которая, впрочем, не скрывает интереса — хищного, размеренного, но ни на секунду не ослабевающего. В этот же миг Итачи, ни словом не предупреждая, плавным движением включает свет в салоне, позволяя мягкому свечению разлить по пространству тонкие блики, подчеркнуть плавные изгибы скул, мерцание ресниц, блеск глаз, которые в этот момент чуть прищуриваются — пристально, оценивающе. Свет выхватывает ещё одну деталь: ткань рубашки разошлась чуть больше, открывая светлую кожу на груди, податливо поддающуюся слабому мерцанию. Саске замечает и улыбается — медленно, с нескрываемым удовлетворением. — Скажи мне, — лениво тянет он, позволяя голосу лечь мягкой бархатной волной, — А чего бы ты хотел видеть? Итачи, словно бы погружённый в собственные мысли, молчит лишнюю секунду, давая ответу созреть, прежде чем бросает на экран взгляд — спокойный, показательно пресыщенный безразличием, но Саске, конечно, прекрасно понимает: это очередная игра. Обычная, давно знакомая манера вести разговор — растягивать его, смещать акценты, заставлять ждать. — Это ты пытаешься выставить себя галантным? — произносит старший наконец низко, переводя внимание на новую сигарету (когда он вообще успел достать?) небрежно перекатывая её между пальцев, как бы размышляя, стоит ли продолжать курить. — Или всё-таки действительно хочешь услышать, чего именно я от тебя жду? Губы Саске растягиваются в коротком смешке. Он без особой спешки медленно откидывается назад, позволяя тканям одежды чуть сместиться, соскользнуть, обнажая чуть больше, чем было дозволено секунду назад. Итачи наблюдает, как брат приподнимается на коленях, позволяя свету ласково скользнуть по линиям тела, по бледной коже, натянувшейся на ключицах, по шелковистым, чуть разлохмаченным прядям. Белая рубашка сползает вниз, открывая изгибы ключиц, короткая юбка приподнимается выше, обнажая линию чулок, и Саске, улыбаясь, переводит взгляд обратно в камеру — прямой, насмешливый, вызывающий. — Давай, нии-сан, — голос нежный, но с оттенком явного вызова, — Дай мне конкретику, ты же так её любишь. Итачи не отвечает сразу, позволяя мгновению растянуться, окутывая пространство между ними вязкой, густой напряжённостью, заполняющей собой каждую частицу эфира. Он выдыхает и медленно прикусывает фильтр сигареты, вкрадчиво переводя взгляд на экран ноутбука. Он не подаёт виду, но Саске знает ответ. Знает по наклону головы, по тому, как чуть медленнее, чем нужно, Итачи прикрывает веки, прежде чем открыть их снова, как будто запечатлевает увиденное в памяти, намереваясь растянуть этот момент настолько, насколько только возможно. — Саске, ты, кажется, забываешь, с кем играешься, — голос его звучит на тон ниже, — Я не из тех, кто любит просить. И он бы мог сказать это с привычной насмешкой, с оттенком иронии, но вместо этого в голосе звучит нечто большее — что-то, чего Саске не может не уловить, ведь они знают друг друга лучше, чем кто-либо ещё. — Ты снова выставляешь меня нетерпеливым, нии-сан, — лепечет Саске. И на экране он чуть запрокидывает голову, позволяя свету вылепить из его силуэта выразительные линии, делая его в этот момент почти невыносимо притягательным. Пальцы неторопливо скользят по шее — медленно, нарочито, словно подстраивая каждое движение под пристальный, прожигающий взгляд Итачи, а затем плавно замирают на ключицах, спускаясь ниже, задевая собственную грудь. Саске не торопится, смакуя каждый жест, позволяя брату видеть всё, что тот захочет, прежде чем, наконец, окончательно избавиться от белоснежной рубашки, без труда соскальзывающей с его плеч и остающейся за пределами кадра. Он подаётся вперёд, позволяя свету лечь под правильным углом, подчёркивая изгибы тела, вырисовывая тонкие линии напряжённых мышц, мельчайшие оттенки тени и слабый румянец, рассыпавшийся по скулам. И видит, как взгляд Итачи, — пылающий, пристальный, пронизывающий, чуть опускается ниже, задерживаясь на линиях тела, и невольно подаётся вперёд, едва заметно, но достаточно, чтобы это не ускользнуло от внимания. — Интересно? — насмешливо протягивает младший, приподнимая бровь. — Пока только начинает становиться, — незамедлительно отвечает Итачи, избавляясь от окурка. Удовлетворенный ответом, Саске плавно тянется куда-то за пределы кадра, оставляя старшего в догадках.

***

      Ночь, тянувшаяся вязким, затягивающим болотом усталости, уже почти уступала место первому робкому рассветному свету, проливающемуся на город бледными, сонными бликами уличных фонарей, а Итачи всё так же сидел в своей машине, припаркованной в забытом всеми уголке, где даже ветер не тревожил застывший воздух. Его пальцы почти неосознанно потирали переносье, словно пытаясь прогнать налившуюся в веки сонливость, но это было бесполезно — его глаза, затуманенные, наполненные остатками долгого, изматывающего во всех смыслах разговора, всё ещё смотрели в пустоту перед собой, не цепляясь за реальность, не пытаясь вырваться из плена мыслей. На пассажирском сиденье, беспорядочно разбросанные, валялись смятые салфетки — невинные свидетели их с Саске ночного общения, которое, разумеется, ни разу не было просто общением. Это стало привычной игрой, — опасной, увлекательной, пронизанной затаёнными желаниями и напряжением, которое никогда не угасало. Но сейчас Итачи не ухмылялся, не щурился лукаво, не выпускал в воздух одну из своих остроумных колкостей, не закуривал очередную сигарету, позволяя ей лениво тлеть в пальцах. Он просто сидел, положив локоть на руль, откидываясь на спинку кресла, и молча смотрел перед собой, не торопясь возвращаться в реальность, не желая разрывать этот зыбкий мостик между ночью и утром, между иллюзией и неизбежностью нового дня. И, разумеется, стоило этому моменту тишины продлиться чуть дольше, как телефон на приборной панели вздрогнул от резкого, требовательного звонка. Итачи даже не удивился, глядя на имя, вспыхнувшее на экране. — Ты хотя бы спишь, а, Итачи? — голос Какаши, бодрый и раздражающе живой для такого раннего часа, вызывал в нём одновременно усталость и невыразимое желание проигнорировать звонок. — У нас тут очередное тело. Давай, поднимай свою гениальную задницу, мы ждём. Итачи коротко хмыкнул, не сразу потянувшись к телефону, позволяя себе лишние несколько секунд молчания, прежде чем наконец отключить вызов, всё так же лениво щёлкнув языком. Как интересно. Когда, черт возьми, Саске успел? Всю ночь они были на связи, их разговор не прерывался, его младший брат никуда не отходил, не бросал в сторону приказов, не отвлекался — разве что на очередную демонстрацию того, что он умеет играть с ним так же хорошо, как и всегда. Это означало только одно: либо приказ был отдан заранее, либо его люди научились работать настолько автономно, что теперь могли устраивать убийства без его непосредственного вмешательства. Итачи усмехнулся уже устало, завёл машину и направился на место преступления. — Всё-таки ты умеешь удивлять, Саске, — пробормотал он себе под нос, прикрывая на мгновение глаза и лишь после надавливая на газ, вдавливая педаль чуть сильнее, чем следовало бы.