гамос

      Бежал на запах.       Мчался?       Сперва казалось — снится.       И лес, и чужой запах, и звёздное небо.       Вскинешь голову — взревёшь зверем. Не зря — козлиный хвост да витые бараньи рога.       У одного — отломан кончик. Эрвин в отражение пруда не любовался — словно себя не признавший.       Они его прогонят?       Донесут своему       нашему       богу.       Глядите, глядите — он почти человек.       От козьей хари — ничего. Трава шорхала под человечьими пятами — не копытами.       Стук чужих по склонам Парнаса тоже слышал.       Слышал — они потеряли человечий облик.       Слышал — перестали молвить на древнем языке.       Предали лес. Горы. Пруд — из которого не напиться, оттого что сластит вода.       Или то на языке?       Эрвин замер, прислушавшись       принюхиваясь       сомкнул глаза.       Звёзды укажут путь?       Прямиком к созвездиям — ежели не провалятся под человечьими пятами.       Почудился       яблоко вызрело?       чей-то смех.       Кто угодно. Свои — молоденькие сатиры с кудрями.       Чужие — потерявшие человечий облик.       Наяды у пруда?       Нет. У них смех — переливчатый, под стать ручейку.       Этот — зрелый. Словно дождь кропает по поверхности воды, или гром нарастает, или       слов не хватало.       Эрвин тряхнул головой — выскоблить мысли прочь прочь прочь.       Если увяжется за запахом       яблоко вызрело       потеряет человечий облик?       Кто бы подсказал.       Сатиры, бывало, спрашивали советов у звёзд — черпая жменями их отражения с поверхности пруда.       Этому Мике когда-то выучил. Мике — потерявший человечий облик.       Эрвин шагнул       не копыта перестукивают?       всего-то — ночная птица в выси древесных крон.       Запрокинул голову       мысли пенились       повёл носом — яблоко вызрело.       Найдёшь меня по аромату?       Эрвин любил яблоки. Леви — глотать хмельное вино.       Говаривал, перстами поигрывая на Эрвиновой сиринге, — пьянею.       А трезветь совсем не хочу.       Эрвин шагнул ещё — пока не отдалился от лесной тропы. Эта — выведет к гуляниям у порога Парнаса. Свернёшь прочь       свернут шею       свои же — потерявшие человечий облик.       Трава хлестала по ногам — удерживала осока, будто вязь котурнов.       Эрвин рванулся — затеплилось на щиколотке       кровь?       а может, ночная роса.       Прислушался — не нарастает ли смех.       Верно, где-то       с сатирами?       забавлялись нимфы.       Ненадолго. Пронзают не рогами — удами до крови.       А потом — теряют человечий облик       речь       взгляд.       Посмотри на себя — не вытянулось ли ядро в глазу под стать козлиному.       Ты меня не примешь       оттолкнёшь       растопчешь — ежели не признаешь из моих уст       ле-э-эви       ни слова.       Кроме козлиного блеянья.       Остановился.       Где-то обронил подругу-сирингу?       Она промнестрия — навела на обоих агогаи.       Эрвин не хотел расколдовываться.       Принюхался       яблоко вызрело       пошёл на аромат.       Прятался в подлеске — сдобренный медовой липой.       Леви размыкает рот, впуская его, — кажется, что окунаешь в смолу.       Сглотнул — слюна наливалась       густела       не теряй человечий       разум       облик.       — Эрвин, — ему шепнули?       Как знать, не лесные ли духи.       Задерёшь голову к луне       взревёшь?       они насмехаются — ночевать спустившиеся со звёзд.       — Э-эрвин, — ласковее.       Словно каплет липовая смола.       Приходи. Увязнешь.       Он углубился в подлесок — где затихли шепотки духов.       Давно ли здесь благоухают яблони?       Не нашёл ни одной — ни по стволу, ни по цвету, ни по плодам       эрви-ин       шагнул — грозясь заблудиться       в разуме       что в лабиринте минотавра.       Внутри меня живёт чудовище.       Листва       шёпот?       шерохнулась.       Звала его, словно свидетель гамоса.       Липы нам алтарь. Жертвенный — тоже.       Леви он признал сперва по рожкам — некрупные, витые, годятся только подбивать с древа персики.       После — по сверкнувшим       ярче звёзд       глазам.       По ним — тоже можно гадать.       Лунный свет омыл его кожу — чудилась посиневшей, как у наяды.       Одеждами обнесён — что лепестками кувшинок.       Налюбовался? — спросит.       Нисколько, — отвечу взглядом.       Пристальным — распахнёт на нём и одёжу, и кожу.       — Где твоя сиринга, силен? — спросил Леви — дождался, когда Эрвин приблизится.       — Утерял.       — Как жаль… Не убоишься, что падёт твоё колдовство? — улыбнулся он — опоясал Эрвина шагами.       Не крути головой вслед — закружится.       От запаха — тоже.       Он нарастал — точно его приветил яблоневый сад.       Плодов только не укради.       — Если бы ты пришёл за музыкой, давно бы слушал других, — заметил Эрвин.       — Твоя правда.       Зашуршала под его босыми ножками трава.       Сандалии не любы. Те, что Эрвин умыкнул у людей, — не пришлись по вкусу.       Эрвин пошёл за ним — словно животное       потерял человечий облик       на привязи.       Падай на четвереньки — да склоняй рога к земле.       — Давно не видал я Мике, — проронил вдруг Леви. — С тех пор, как он, грязный скот, стащил у меня перст.       — Давно уж не человек.       — За наядами погнался нешто?       — Дриадами. Да сказывают, возлёг с ними против воли.       — Поделом, — фыркнул Леви — в глазах у него, стоило глянуть через плечо, что-то мигнуло.       Как светлячок — не поймать руками.       — Ты не такой… — вдруг промолвил он, остановившись. — Я слышал, таким, как я, силенов обещают звёзды.       — А как узнать?       Леви пожал плечами.       Боле не шевельнулся. Словно шаг — и падут его колдовские чары.       Отцветёт яблоня.       Дай устроиться у самых её корней.       — От кого ты слышал это, Леви? — спросил Эрвин — рискнув приблизиться на шаг.       — От нимф.       — А им почём ведомо?       — От звёзд. Может быть… — почти-прошептал он. — Может быть, поэтому я услышал твою сирингу?       Не поворачивался — не дозволив его считывать.       Только — по голосу.       Внимай каждой ноте. Эта — подскакивает козлёнком, а вот та — даже бодается, хоть и не выросли рожки.       — Даже если ты не играешь, — продолжил Леви — словно сам зачарованный, — кажется, что ей внимаю.       Он обвёл плечо ладонью — будто ветер его застудил.       Запрокинуть бы голову — прогнать и без лука.       А не отцепил от него взора — прилип диким репеем.       Может, оттого что касанием манил — и без поворота своей хорошенькой головки. Может, оттого что взялся разоблачаться.       Облаком с вершины Парнаса — прочь экзомис.       Дёрнулся только       манил вместо поцелуев?       чернявый козий хвостик.       Эрвин облёк взором его ноги — сок осыпался жемчужиной на изнанке чресла.       Шагнул       припал?       трава под коленями шипела, как ворох змей.       Укусили. В тело, казалось, влился яд.       По ляжке текло противоядие — а припадать не смел.       Пусти. Прошу. Умоляю.       — Скоро ты возжелаешь, — шепнул, притёршись к его ягодице       под       носом.       Боднул — лбом — легонько.       Запах накалялся — точно на яблоне распустился цвет.       Не обрывай лепестки. Дождись плодов.       Вкушал их ещё до течки — когда Леви становился беспокойным ветром.       — А ты — меня? — вопросил он.       — Всегда желаю.       — Ненасытный…       — Ненасытный.       — Уже и узел… т-то-очно ведь налился. Ему… Ему здесь не будет тесно?       Он разомкнул ягодицы       сам       ладонями — явив мокрое точево.       Эрвин не коснулся.       Ничем, кроме взгляда.       Кажется — глоток этой кимии наведёт на него морок       обратит в чудовище       вытравит разум.       Держись за его крохи, кроме его ладненьких бёдер.       Леви вдохнул глубже — внял касанию ладоней вверх-вдоль       примолк       обернулся через плечо — взглядом обжёг.       Костёр из нутра       дикий, готовый сжирать козлов-быков-людей       просится наружу.       Откроет рот — исторгнет зов.       Силен. Силен. Си-илен.       Ты забыл моё имя?       В лесу да меж твоих ног оно ничего не значит.       Эрвин боднул его в ляжку       теперь — рогами       и Леви почти даже хохотнул       нетерпеливый ненасытный скот       отдавшись земле — опал в густую траву.       Здесь пахло вереском и полынью. Горько — словно язык облекло его соком.       В течке, которую он проведёт       я не позволю       с кем-то другим.       Со мной?       Я выпрошу у звёзд.       Может, отдам им что-то взамен — жертвуя.       Человечий облик.       Да Леви глядел так, что захотелось поберечь, — любовался       не богохульствуй       как Дионисом — на тиазе.       Ты — тоже точишь аромат вина.       Пьянил его. Ноги ещё не разомкнул       будто прежде не являл себя нагим       глядел из-под ресниц, тянул к Эрвину руку — ногти что лунные камушки.       Дай погадаю.       Вот тут зазубринка на среднем — обещает нам поить друг друга вином да закармливать яблоками.       — Будешь со мной ла-асковым? — шевельнул бёдрами он — надумав, что ли, отползти.       — Буду.       — Обещаешь?       — Обещаю, ягнёнок.       — М-м… Я же совсем не кудрявый!       — Нет. Но хорошенький.       — Бэ!       Так и хочется тебя осквернить       прокусить нутро       носом вспахать утробу, как Цербер.       Жаль, у меня не три головы. Каждой — хватило бы на поцелуи       в уста, шею, живот       чуть выше — где набухли сосцы.       Ты вскормишь всех наших козлят.       Шепнул ему в самое ушко — сосок то баюкая, то пробуждая пальцами. Правый — смял губами, точно оливу.       Леви вдохнул, ладонью примыкая к основанию его рогов, — направлял, что ли. Или похвалял. Или       вынуждал взглянуть в глаза.       Окислились лёгкой зеленцой — точно яблочным соком.       Запах плыл повсюду — от его шеи       не целуй, не кусай       от низа животика       трогательного, словно лоб козлёнка       из-под хвоста.       Тронешь?       Леви упрашивал взором — ни слова для этого не произнеся.       Подчиняйся мне — будто маленькому богу.       В жертву — душу, ежели есть.       Пульсировала, казалось, в животе — до того горяча.       Удержишь?       Ладошки опалишь.       Эрвин на всякий случай поцеловал изнанки обеих — будто лепестки нарциссов.       Не ты собой любуешься, тобою — я.       — Эрвин… — позвал он, шевельнув коленками.       Раздав их чуть шире — под стать Эрвиновым ноздрям.       — Сейчас… Сейчас тебя коснусь. Болит? Можно? — спросил, взгляду явив его маленький уд.       Ниже не спускался       умм-гуу       засвербит в носу.       Не от горечи ли полыни?       Оглядел на миг подлесок, ставший им ложем, — никого, кроме лунного света да вздохов.       Своих? Левиных?       Уж не поймёшь.       Эрвин опустился было корпусом — Леви вдруг сомкнул коленки, точно дикая нимфа. Только что в лоб не приложил одним в назидание — куда, куда тебе, рогатый скот.       — Что? — спросил Эрвин — из рук его бёдер не выпустил. — Никак, стесняешься?       — Сперва разоблачись.       — Зачем ещё?       — Так честнее, — ухмыльнулся Леви — уголки губ только дрогнули. — Давай-давай. Ни к чему к тому же прятать прекрасное тело за тряпьём. Никак, стесняешься?       — Хочешь посмотреть на елду, — хмыкнул Эрвин, выпрямившись, — так бы и сказал.       — Бэ, как грубо! — поморщился он. Взгляд переменился тут же — едва договорил: — Но она — моя.       — Твоя-твоя.       — Я жадина.       Клацнул зубами — пригрозив то ли Эрвину, то ли кому ещё       любому, кто на тебя покусится       любому, кто соблазнится твоей музыкой.       Он не похож на других козлят — не мирился. Словно звезда в выси неба — а не их отражение в пруду.       Эрвин разоблачился — экзомис подстелил кое-как под него       уложил       утешил       хвостик только дрогнул — встопорщился выше.       Звал?       Леви припал щекой ко льну — вдыхал запах       чуть ли не горстями сгребал       я жадина       проскулил — да приподнял бёдра.       Сделай что-нибудь. Со мной — или мокрым ульем под хвостом.       Развёл ягодицы — облекло, будто мёдом.       Полюбовался сперва       знаешь, я тоже жадина       склонился — за ямочками на его пояснице.       Урожай поцелуем       вдохи да всхлипы       собрал с обеих.       — Ни-иже же, Э-эрвин… — прошептал Леви, обернувшись через плечо.       Дразнить?       Надолго не хватит.       Ни себя, ни его — вдыхающего глубже, до сипоты где-то в глотке       тише, тише       уговори меня.       Языком и отпирать его не надобно — скважина меж ягодиц приняла целиком.       Словно хлебал       язык немел от сласти       яблочный сироп.       Пил его соки — будто из мастоса. Никогда не пустующего — заколдованного.       Так недолго и опьянеть       до ведущих ног-языка-глаз       налились будто кровью — пред собой видел лишь сырость его нутра.       — Лак-кай… — просипел Леви — пальцами, руку за спину заведя, разомкнул дырку, как лоно. — Лкай-мняа-лакй мхм даа в-во-таа…       Хвостик он вздёргивал выше — едва-едва не хлестал по самому лбу, как кистью.       Что напишешь? Что нарисуешь?       Поставь клеймо       животное, жадный, скот       не припадай только потом губами — сам заколдуешься.       Он всхлипывал — стоило Эрвину бёдра его перехватить крепче       сжать       стиснуть       добраться языком чтоб до чрева яблочного аромата.       Он дозволял, кажется, — мышцы внутри поддались       сжались вновь       ты просишь.       Разве только не скулишь.       Ничего. Я и то       и это       и ещё       выжму из твоего тельца — пока на языке не останется привкус вина да козлиное меканье.       — Не представляю, какой ты в течке, — промолвил Эрвин, утёрши рот.       С уголка — собрав остатки его соков.       — Поглядишь, силен, — улыбнулся Леви, приподняв чресла на сомкнутых коленках. — Ещё хо-хочу.       — Хватит с тебя.       — М-м…       — Хватит, я сказал.       Бёдра в ладонь легли, точно стрела — в руку лучника.       Тронешь под животиком       где мокро от соков, выплеснутых удом       дрогнет, как тетива.       Леви притих — слушал. Вдыхал. Внимал.       Покорился.       Хоть и подчинить его не вздумал — больно дорожит просторами да свободой. Запри птичку в клетке — зачахнет и помрёт.       — Слишком унизительно для тебя? — глянул он вновь через плечо. — Ублажать козлёнка?       — Да весь лес чует, как у тебя по ляжкам от моего языка хлещет. — Эрвин подтолкнул его — крутануться на спину. — Кто тебе пособит с течкой, а?       — Т-ты…       — С чего бы? — ухмыльнулся — дёрнул к себе — ближе-ближе-ближе — за щиколотку. — Если ты меня прогонишь своими капризами.       — Ты-не-йдёшь.       — Почему вдруг?       — Птму-чт-мня-люб-бишь, — запнулся Леви — в глаза не взглянул.       Свои пылать продолжали — словно эхо ритуальных костров.       Просыпалось пшено мурашек.       У него на коже       погладь — взойдут всходы       у себя — не давался его руке, как одичавший       потерявший человечий облик       силен.       Хоть и призывал — к себе, налитым сосцам, животу.       Им — семя, пусть и не распахивал колен.       — Шире. Шире ноги, ягнёнок, — кивнул на них Эрвин — огладив вдоль.       Леви послушался — впустил меж       выдохнул       от облегчения?       Словно так — и должно быть.       Эрвин припал лицом к его шее — где запах нарастал       менялся       то мягче — что пара дождинок, то резче — словно ливень.       Под таким наливаются соком яблоки.       Вкусил — одними губами, не прикусывая.       — Ты-любшь мен-ня? — шёпот услышал. — Эрвин?       Таких, как Леви       ты один такой       одаривать принято лаской да любовью.       От них дождаться — благодать.       Люблю.       Люблю.       Люб-лю.       Слышишь?       Где-то птицы вспорхнули.       Поцелуи — ему на лицо от шеи.       И я.       И я.       И я.       Птицы-то дикие — клюют нутро до костей.       Если примкнуть к нему ближе       с поцелуем — то в губы, то в шею       спасёшься.       Бёдра он раззявил шире — дав протолкнуться в облитое соком нутро       маковкой уда       дальше-глубже       ах-я       ты этого хотел?       до границ набухающего узла.       Замер — привыкая. Давая привыкнуть ему.       Точно погрузился       он — утянул за собой       в дивный сон.       Уснул под древом в яблоневом саду       оно тонкое — простирало руки, что ветви       путало ногами — как корнями       втягивало во чрево       умоляло дать семя       я тебе внемлю.       — Хороший ягнёнок, — вышептал Эрвин ему в рот. — Такой податливый. Сырой. Желанный…       любимый.       Это — вцеловал — глубже — чтоб никогда не выхаркать.       Только — проглотить.       Он запрокинул свою хорошенькую головку, поскуливая       помекивая       терял человечий облик?       Обласкаешь его вдоль-выше-ниже — кожа мягче руна.       Эрвин чувствовал. Вдыхал. Слушал.       Как открывается точево под каждым движением — орошает уд до корневища       как он дышит       как кашляют далёкие костры       как гудит в голове — молнией бьёт       возьми возьми возьми       сделай своим       подчини       разорви — испить чтоб сок до капли       гром.       — Завжи-мня… Завяжи! — прокричал Леви — крррх под кулаками.       Ложе своё раздирал       экзомис, траву       полынь обожгла нос.       — Завяжи! — всхлипнул он.       — Если ты будешь…       — Эрв-в-вин-нн…       — …будешь хорошим ягнёнком для меня…       — Я буду!       — …получишь его целиком.       — Буду!..       — Всё моё семя.       — Буд-ду! А… — распахнул он рот — бёдра — грудь       там сердце       или жри, или проваливайся.       Эрвин макнулся носом меж его сосцов-олив       удом — глубже       пока узел не обжало пеклом его лона.       — Вяжименявяжи о да… Да-а, — прохрипел Леви — подтащил за лицо к своему. — Хоро… Хорош-ший силен.       Улыбнулся — распластавшись по траве       мычал       тискал узел лоном — до белизны в Эрвиновых глазах.       Расстелил       ветви яблони раскинулись       руки ввысь.       Вгляделся вдруг — до чего тонкие да белее платины.       Тебе с нимфами, ягнёнок, не тягаться. Они тебе не соперницы.       Леви дал лечь на себя — замкнуть его нутро       его тело — целиком       пока наполнялось семенем лоно.       — Я был хо-хорошим ягнёнком? — спросил он, не открывая глаз.       — Самым послушным. Самым желанным, — поцеловал его поверх века Эрвин. — Сладким. Таким вожделеющим…       — Замлчи-и…       — …любимым.       Он разомкнул глаза — да рот в улыбке       да заодно — попросил поцелуя       да заодно — шептал свои заклинания.       Их выпросил у нимф, хоть и не соперницы.