Alone pt. II

***

Лето плавилось в мареве зноя. Утомленные прохожие спешили по своим делам, в то время как дети, словно неугомонные искры, рассыпались по площадке у здания, увенчанного алым крестом. Чьи-то сердца ликовали в предвкушении праздника, другие вспоминали светлые даты минувших лет, а третьи тонули в бездонной пучине скорби, оплакивая невосполнимую утрату. Не хватало лишь порыва прохладного ветра, способного разогнать душный воздух и подарить мимолетную передышку, заставив каждого прохожего замереть в блаженной истоме. В самом же здании, мимо которого проплывали людские силуэты, распахнутые окна палат приветствовали теплый день, словно стремясь вдохнуть жизнь в бледные лица выздоравливающих пациентов. Это была больница для тех, чьи недуги не несли смертельной угрозы: ангина, корь, или, в крайнем случае, легкая форма пневмонии. Но стоило лишь поднять взгляд к верхнему этажу, как взор натыкался на одно-единственное окно, плотно зашторенное, словно скрывающее некую тайну. Лишь узкая щель едва приоткрытой створки выдавала присутствие жизни за этими мрачными занавесками. Именно в этом окне и должна была разыграться драма, способная перевернуть судьбы двух братьев. Чонгук зевнул, сонно приоткрыл глаза и окинул взглядом приевшийся пейзаж. Все те же стерильные белые стены, лишенные малейшего намека на краски, которые могли бы хоть немного поднять настроение несчастному, прикованному к больничной койке. Тот же белый потолок, испещренный шахматным узором светильников. Даже захудалого вентилятора не было, чтобы хоть как-то развлечься, наблюдая за его монотонным вращением. Тяжело вздохнув, парень выудил из кармана джинсов телефон и, выпрямившись на продавленном стуле, который за последние два месяца стал ему ближе родной кровати, включил его. Экран тут же взорвался каскадом уведомлений. Бегло пролистав их, отмахнувшись от назойливого шума, он перевел телефон в режим полета, запустил камеру и всмотрелся в свое отражение. Сейчас он скорее напоминал призрака, заплутавшего в старом доме. Не хватало только кандалов и грима, чтобы окончательно завершить образ. Темные круги под глазами, запавшие щеки и преждевременные морщины в уголках носа прибавляли ему лет пять, не меньше. С отвращением прикрыв глаза, он выключил телефон и, вернув его на законное место, медленно поднялся с нагретого за ночь стула. Затем он подошел к зашторенному окну и пробормотал: – Так не пойдет. Надо хоть одним глазком взглянуть, что там, на улице, творится. А то сижу тут уже… сколько? Два дня? Три? Парень медленно подошел к окну. Отдернув тяжелую штору, он тут же прищурился от яркого утреннего света, затопившего улицу и здание целиком, не оставив ни единого темного уголка. Проморгавшись, он нашарил ручку, приставил ее к отверстию в раме и медленно повернул, распахивая окно настежь. В тот же миг порыв ветра ворвался в палату, ласково обдувая лицо и взъерошивая темные волосы. С наслаждением вдохнув свежий воздух, Чонгук облокотился на подоконник и устремил взгляд на улицу. Внизу, на площадке перед больничным корпусом, резвились дети, гоняя мяч. Затем он перевел взгляд на спешащих куда-то прохожих и погрузился в раздумья, не сразу расслышав хриплый, дрожащий голос, доносившийся с больничной койки. Лишь когда что-то упало на пол, он вздрогнул, захлопнул окно и обернулся. – Чимин! – вскрикнул он и быстро подбежал к брату, пытавшемуся сесть на кровати. – Тебе нельзя самостоятельно садиться! Давай я помогу. Подставив руки под спину брата, он медленно помог ему сесть, поправил подушку, чтобы тому было удобнее облокачиваться. – Хён… – пролепетал тот дрожащим голосом. Сердце Чонгука болезненно сжалось и ухнуло куда-то вниз. Только сейчас он заметил болезненную бледность лица младшего брата и нездоровый румянец на запавших щеках. – Да, что такое? – взволнованно спросил он и сел обратно на стул. – Посиди со мной, – Чимин медленно протянул открытую ладонь. Чонгук тут же понял его без слов, протянул свою руку и сжал когда-то пухлые, а теперь исхудавшие, с выступающими косточками пальцы брата. – Знаешь… – тихо проговорил Чимин, прикрыв глаза и продолжил севшим голосом. – Я, конечно, хотел бы с тобой еще много чего повидать, но, хён, пообещай мне, что не заплачешь, когда я навечно закрою свои глаза, хорошо? Прежде чем Чонгук успел его перебить, Чимин продолжил: – Сейчас я прошу тебя об этом… Пообещай мне, что не заплачешь, а наоборот – улыбнешься своей кроличьей улыбкой. Мне ее так не хватает в последнее время. Ведь когда я открываю глаза, я вижу только твою бледность и синяки под глазами, а я не хочу, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты тоже страдал. Ведь только я виноват в моем нынешнем состоянии, – пробормотал он и хрипло вздохнул. – Чимин, запомни, я никогда не буду винить тебя в том, что ты упросил меня тогда сходить на тот водоем. Вообще-то, это я виноват, что позволил тебе туда пойти, даже не посоветовавшись со взрослыми, хотя они там недалеко были. И даже помнишь, что дяденька предупреждал меня, чтобы я не отпускал тебя туда одного? Это я допустил ошибку, и мне за нее расплачиваться, а не тебе. Ты ни в чем не виноват. А то, что ты сейчас болеешь… это пройдет, Чимин, я тебе обещаю. Мы вновь, как раньше, пойдем и закупимся мороженым, а потом побежим на поле, чтобы искать всех котиков, про которых ты мне говорил, помнишь? И я никогда тебе не буду обещать, что не заплачу, ведь этого не произойдет, потому что ты будешь жить, понял? Но последующие слова заставили сердце Чонгука вздрогнуть и бешено заколотиться от волнения за младшего брата. – Нет, ты не понимаешь. У меня четвертая стадия рака, опухоль… а ты мне сейчас говоришь что-то про шанс на жизнь. Ты же понимаешь, что я уже не такой наивный, как был в прошлом месяце. И мы не можем себе позволить лечение где-то там, в Америке. Если бы у нас были деньги, я бы сейчас не лежал в больнице, где лечат легкую стадию пневмонии с простудой, так ведь? Поэтому сейчас просто, хён, пообещай мне, что не заплачешь, когда… И тут Чонгук его перебил, ведь он больше не мог смотреть на угасающего с каждым днем брата. – Чимин, ты же понимаешь, что это невозможно. Ты мне дороже всех на свете был, и есть, и будешь. Поэтому не смей говорить такие слова. Я уверен, что ты поправишься. И без разницы, какая у тебя стадия рака и где опухоль находится. У каждого человека есть право на жизнь, и ты его не упустишь, несмотря на ошибки, которые мы допустили в прошлом. Чимин сипло вздохнул и прошептал: – Вот только свой шанс я уже упустил, помнишь? Когда я в детстве, подавившись таблеткой, чуть не умер. Но ты тогда спас меня, за что я благодарен тебе, ведь успел прожить еще пять лет без проблем. Поэтому спасибо… и все-таки попытайся сильно не горевать обо мне, когда я уйду? – Чимин вздохнул и через минуту продолжил, смотря куда-то в сторону. – И сможешь принести мне на могилу лилии? Прошу тебя… Ты же знаешь, как я люблю эти цветы. Поэтому я буду очень рад, когда ты со своей половинкой принесешь мне их и, улыбнувшись своей кроличьей улыбкой, скажешь, что у тебя все хорошо и то, что ты меня помнишь. Я же не смогу быть с тобой всегда рядом, – продолжил Чимин и, подняв вторую слегка дрожащую руку, указал на грудь старшего. – Но зато я смогу всегда быть с тобой вот здесь, в твоем сердце. И не важно, что со мной было или станет, мы всегда будем связаны. Проморгавшись, Чонгук сжал ладонь брата и ответил: – Чимин, я сделаю все, чтобы ты был счастлив. Я тебе обещаю. Я обязательно, как только ты выздоровеешь, принесу тебе сюда лилии, много лилий, только бы ты улыбнулся, превратив свои глаза в полумесяцы, и сказал, что все будет хорошо, и ты уже завтра выпишешься из палаты. Чимин выдохнул и приоткрыл глаза. Он посмотрел на старшего своими когда-то яркими медовыми глазами, а теперь уже тусклыми, безжизненными, и легонько сжав ладони Хёна, пробормотал: – Ты поэтому мне купил этот парик? – он указал костлявым пальчиком на голову, где была россыпь светлых волос. – Чтобы я не горевал по ним, да? Чонгук кивнул и пробормотал: – Я ведь знаю, что ты очень ими дорожил. Ведь иначе бы ты не ходил и не просил у меня денег на парикмахерскую да и не познакомил бы меня с Тэхеном. При имени старого знакомого Чимин улыбнулся краешком губ и сиплым голосом спросил: – А что теперь с Тэхеном? Он спрашивал обо мне что-то? Надеюсь, ты ему не рассказывал. – Нет, нет, я даже с ним и не встречался после того последнего похода в парикмахерскую. Ведь, как я понимаю, он встретил кого-то и уехал в Америку, – пробормотал Чонгук и хмыкнул, вспомнив парня со слегка кудрявыми каштановыми волосами и квадратной улыбкой, которая так нравилась младшему брату, что он специально просил отправить парикмахера ему парочку фоток. – Эх… – вздохнул Чимин и посмотрел куда-то в сторону. – Если бы я тоже был бы в Америке и у нас были бы деньги, то не было бы всего этого. Я бы сейчас бегал по улице с друзьями и пил колу, ну или же с тобой пошел бы, хён, на поле искать котиков. – Чимин, мы обязательно это еще повторим. Потому что ты выздоровеешь, понял? Верь в это, ведь я же верю, а значит, и ты поверь и пообещай, что не умрешь, хорошо? Я запрещаю тебе оставлять меня. Послушайся хотя бы своего Хёна один раз. – Но я не могу, – просипел Чимин и приподнял уголок губ вверх. – Это не в моем духе – тебя слушаться, даже сейчас. И, прикрыв потяжелевшие веки, он откинулся на спинку кровати, сипло вдыхая через раз. У Чонгука как раз появилась возможность сравнить своего брата до болезни и сейчас. Когда-то пухлые губы превратились во что-то наподобие замерзшей земли зимой. Потрескавшиеся, исцарапанные губы утратили былой румянец, словно выцветшие лепестки роз, помнившие еще месяц назад яркие краски. Пухлость исчезла, оставив лишь тонкую, скорбную линию. Чонгук перевел взгляд на щеки брата, некогда румяные и слегка припухлые, и тяжело вздохнул. Ничего не осталось от прежнего Чимина. Болезнь лишила его аппетита, и теперь лишь болезненный румянец, словно клеймо затянувшейся болезни, виднелся на впалых щеках. Где-то там, под этим налетом нездоровья, прятались многочисленные веснушки, но и они поблекли, как и все лицо, как и все тело. Предательская секунда – и в глазах Чонгука вспыхнул летний день, когда из лучистого, жизнерадостного человека его брат превратился в измученное голодом, болью и вечным недосыпом существо. Или, скорее, в тень того Чимина, который часто наведывался к Чонгуку во снах, умоляя не забывать его, не смотреть на разрушающийся организм. Собравшись с мыслями, он представил Чимина в последний его спокойный день, до злополучного диагноза, и улыбнулся уголком губ. В тот день они спешили к озеру близ деревни, куда приехали отдохнуть, и воспоминания хлынули бурным потоком.

***

– Чимин, ты возьмешь корзину, или я должен все за тебя тащить? – окликнул младшего темноволосый парень. Тринадцатилетний мальчик обернулся и, лукаво ухмыльнувшись, пробормотал: – Хён, кто из нас тут старше и сильнее? – и тут же сам ответил на свой вопрос: – Ты, конечно же. А я слабенький, поэтому должен отдыхать. – Ах ты, хитрюга! А ну, иди сюда, поймаю! И темноволосый бросился в погоню за смеющимся светловолосым младшим. Догнав, он торжествующе воскликнул: – Попался! Все, теперь твоя очередь нести корзину, как бы там ни было, а я уже одет. – Ну, хееен… – скорчив недовольную мину, младший все же взял протянутую корзину и нарочито медленным шагом поплелся к озеру. – Когда мы придем, ты должен будешь исполнить мое желание, и все! – пробормотал он. – Хорошо, хорошо, – сдерживая смех, ответил Чонгук и пошел вслед за недовольно бурчавшим братом. Вскоре, подойдя к озеру, они расположились у подножия холма, чтобы удобнее было спускаться и подниматься. Переодетый в купальную одежду младший хихикнул и посмотрел на старшего: – Хён, пойдем купаться! Или давай поищем какой-нибудь теплый водоем, а то этот холодный! – и, указав пухлым пальчиком на озеро, умчался куда-то. Старший сорвался с места, несясь за удирающим младшим братом, который улыбался во все свои тридцать два зуба, превратив глаза в полумесяцы. "Удивительно, как он вообще что-то видит", – подумал темноволосый, но тут же отогнал эти мысли, стараясь не думать о том, что младший может сейчас врезаться в какое-нибудь деревце или куст, растущий у озера. Вскоре братья прибежали к какому-то водоему, от которого поднимался пар. – Чимин, куда ты меня привел? Что это за место? Впервые вижу, – пробормотал Чонгук и скептически посмотрел на брата. – А это то, что мне дядя на дороге рассказывал. Помнишь, мы его встретили? – Младший подошел к водоему и окунул ноги по щиколотку. – А, ты про этого дядю… Но он говорил про что-то, вроде бы, он предупреждал, что лучше не лезть в такие водоемы. Ты уверен, что он безопасен? Вдруг какая-нибудь болезнь или вирус, мы его подхватим, а потом заболеем? Тебя же в школе ругать будут, а меня – на работе, – сказал старший и почесал затылок, задумавшись. – Ну, хён, что ты такой серьезный? Ну, подумаешь, тебе же все восемнадцать, пропустишь один день без этой работы, со мной посидишь зато дома, ты же любишь, ну, или хотя бы любил прогуливать школу. Почему мне нельзя вообще? – надул губы Чимин и хмуро посмотрел на брата. – Я про более затяжные и серьезные заболевания, которые могут водиться в таких водоемах, – сказал Чонгук и серьезно посмотрел на младшего брата, который уже переминался с ноги на ногу от нетерпения залезть в горячую воду. – Да что ты такой серьезный? Мы же немножко покупаемся и выйдем, что случится-то? – И младший стал канючить, переваливаясь с ноги на ногу. – Ну, хееен, пошли, пожалуйста! Я купаться хочу, вот как раз вода тепленькая. Ты же знаешь, как я ненавижу холодную воду, почему мы не можем просто немножко искупнуться? Ты даже можешь не заходить в воду, просто последишь за мной. Чонгук кивнул, вздохнув. Он действительно знал, как сильно Чимин ненавидит холодную воду и презирает все, что было холодным, ну, кроме коктейлей и колы со льдом. – Хорошо, Чимин, но я все-таки не буду заходить, я что-то не доверяю этому водоему. И так, как я тебе обещал, то можешь немножко искупаться, но давай недолго, только минут пять, и мы возвращаемся к озеру. – Хорошо, хён, я обещаю, что не заболею! – и, рассмеявшись, младший помчался к озеру, тут же подняв тучу брызг. А Чонгук, посмотрев на счастливого младшего, сел на нагретую солнцем землю и, скрестив ноги, подставил свое лицо лучам, чтобы те согрели его. – Конечно, не заболеешь. Я же знаю, какой ты крепкий, да и организм у тебя что надо. Лучше бы был спортсменом, а не танцором, вот честное слово, - тихо сказал он через время. Младший, вынырнув на поверхность, потряс головой и промолвил: – Но я не хочу быть спортсменом, я хочу быть танцором, и когда-нибудь, хён, ты меня увидишь на сцене, ведь я исполню свою мечту и стану великим артистом! Я обещаю тебе! – и Чимин снова нырнул на дно водоема, изучая его.

***

Воспоминания хлынули, словно мутная волна, застилая глаза. Чонгук моргнул, вглядываясь в изможденное, бледное лицо брата. Неужели это тот самый Чимин, что еще месяц назад был полон жизни? И ведь он, Чонгук, был прав, когда умолял Чимина не купаться в том проклятом водоеме. Прав, когда говорил, что там таится зараза. И теперь, вместо первой стадии рака, Чимин угасал на больничной койке, пораженный четвертой. Незаслуженно, жестоко… Он умирал на глазах у старшего брата, и некому было его поддержать. Друзья из деревни думали, что Чимин просто вернулся в город, не подозревая о его болезни. А здесь, в городе, он ни с кем не сблизился. Лишь Чонгук и врачи знали о его мучениях, о его неизлечимом недуге. Тихий шепот вырвал Чонгука из оцепенения. – Мне плохо… посиди рядом, пожалуйста… и не надо врачей звать… – Чимин, едва приоткрыв глаза, словно прочитал мысли брата. – Но, Чимин… если тебе плохо, нужно позвать врачей! Нельзя, чтобы стало хуже, – взволнованно пробормотал Чонгук, вглядываясь в лицо брата, которое бледнело с каждой секундой. – Хуже уже некуда… просто посиди со мной… мои последние минуты… я прошу тебя… – Чимин смотрел на Чонгука своими медовыми глазами, сжимая его руку. – Что ты такое говоришь?! Ты не умрешь! – Чонгук испуганно смотрел на бледнеющее лицо, на тускнеющие глаза. – Ты не можешь меня оставить… прошу тебя… – Хён… – и это чиминово "хён" разорвало Чонгука на части. Слабое, беспомощное, сиплое. Чимин хрипло вздохнул и, помолчав, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце, прошептал: – Я никогда тебя не оставлю… ведь если ты будешь помнить обо мне… если сохранится память… ты никогда меня не забудешь… Я знаю…– и он стал медленно закрывать глаза. Жизнь покидала его маленькое тело. – Чимин, подожди! Не умирай! – торопливо сказал Чонгук, сжимая руку брата. – Запомни, пожалуйста… Я люблю тебя! Слышишь? Я люблю тебя всю свою жизнь! И у меня нет никого дороже тебя! Поэтому, Чимин… живи, пожалуйста! Прошу тебя… – Я тебя тоже люблю, хён… – словно шелест листьев в лесу, донесся до уха Чонгука тихий ответ. – Я тебя тоже люблю… больше своей жизни… но извини… я не смогу сдержать слово… и послушать тебя хоть раз… поэтому… пообещай мне, что не заплачешь… пообещай мне и скажи, что ты найдешь того, ради которого будешь жить… прошу тебя… я хочу, чтобы это было последнее, что я услышал… И Чонгук, смаргивая слезы, сжал ладонь брата и пробормотал: – Чимин, ты слышишь? Я обещаю тебе… Я обещаю тебе, что не заплачу… Я принесу тебе лилии… и найду того, ради кого буду жить… но не оставляй меня… прошу… – Спасибо… хён… – и, в последний раз улыбнувшись, обнажив десны и белые зубы, превратив глаза в полумесяцы, младший закрыл глаза. Как только он это сделал, его тело похолодело, нездоровый румянец щек померк, и парик, который покупал ему Чонгук, словно потускнел. А сердце, которое хранило все воспоминания об их с Чонгуком приключениях и счастливых днях, остановилось, больше не гоняя кровь по телу, не разжигая огонь в коже. – Нет, Чимин! Нет! – со слезами на глазах Чонгук обнял уже мертвое тело брата и уткнулся в его макушку. А после он заплакал. Так плачут на похоронах люди, потерявшие самого важного человека в своей жизни. – Прости меня… прости… я не сдержал обещание… но обещаю… я никогда тебя не забуду, – прошептал Чонгук, и все. Теперь он остался один на один с этим миром, без чьей-либо поддержки, но с братом в сердце...