музыка — мой кошмар.

Билл зашёл, промокший насквозь, волосы в беспорядке, рубашка превратилась в драпировку уныния, но лицо было спокойное — как у человека, который сходил, проверил, и да, в мире ещё есть смысл. Он снял кеды, скинул куртку, сел на диван. Молча. Не торжественно. Просто сел. Том, сидевший с пакетом чипсов на голове, как с короной, первым подал голос: — Ну что, ты теперь её парень или как обычно: мокрый, влюблённый и без ответной смс? Билл поднял взгляд, коротко кивнул: — Она сказала "да". На несколько секунд все трое замерли. Георг застыл с конфетой во рту, Густав забыл, что собирался что-то сказать. Том уронил чипсы. — Стоп. Подожди. Настоящее "да"? — переспросил Георг, уже поднимаясь. — Типа, не "я подумаю", не "спасибо за стеклянный шар", а именно... да? — "Давай", — уточнил Билл. — Прямо так. Без скобок, без подмигиваний. Том хлопнул в ладони, вскочил, схватил подушку и запустил её в потолок: — Господи, Билл, ты что, всё сделал правильно?! Как ты вообще осмелился?! Ты же обычно на этапе "привет" начинаешь извиняться за дыхание! — Я просто... был собой, — пожал плечами он, и тут же пожалел. Густав моментально вскинул бровь. — Быть собой — это то, что ты всегда делаешь. Значит, либо она влюблена по уши, либо у неё нервное истощение. — Ты целовал её? — спросил Георг с неподдельным интересом. — Под дождём? Как в кино? Или как обычно — лбом? — На самом деле всё как-то... тихо. Без спецэффектов. Она просто смотрела, как будто... ну, ты знаешь, как она смотрит. Как будто сейчас скажет: "у тебя серьёзно одна бровь выше другой, но я не стану разрушать твою самооценку". — Это да, — кивнул Том. — Её взгляд — это как модератор в чате: ты вроде ничего не сделал, но уже хочешь извиниться. — Но поцеловал, — продолжил Билл, и впервые за вечер слегка улыбнулся. — Медленно. Никаких резких движений. Без фоновой музыки. Просто — мы. Густав откинулся на спинку дивана: — Звучит... взрослым. И пугающе адекватным. Тебя не подменили? — Возможно, — сказал Билл. — Но если это симуляция — я за. — Я хочу знать всё. Цвет фонаря. Температуру воздуха. Психологическое состояние её носков. — Том уже сидел с телефоном, готовый открыть заметки. — Нам нужно записать этот вечер, чтобы потом передавать потомкам. Или хотя бы тебе — если опять начнёшь паниковать. — Ага, — добавил Георг, кивая. — “Как не облажаться на первом свидании: инструкция для тупых, одобренная мокрым романтиком Биллом”. Билл закрыл лицо рукой. Но смеялся. Уже не нервно — по-настоящему. Легко. Как будто впервые за долгое время ему не надо было объяснять, почему он как есть — это нормально. — Короче, — выдохнул он, — теперь всё по-настоящему. — Ну всё, — торжественно сказал Том, беря чипсы обратно на голову. — Официально. Ты — больше не вай-фай. — Ты — кабельное подключение. *** Полгода назад между ними всё стало спокойнее. Не в плохом смысле — просто ближе к настоящему. Не было “громких” признаний, зато были те самые обычные вещи, в которых всё и прячется: оставить зубную щётку у неё, знать, что она кладёт ложку мёда в кофе, молча покупать нужный хлеб и не спрашивать, останется ли он на ночь — потому что и так понятно, что да. Билл не говорил “люблю”, но знал, что любит — когда она засыпала на его плече, когда прижимала лоб к его щеке, чтобы почувствовать температуру кожи, когда отмахивалась от комплиментов, но улыбалась уголками губ. Они не называли друг друга, не ставили статусы. Но всё было. И этого хватало. А потом приехал Лукас. Друг детства. Она говорила о нём спокойно, легко, без напряжения. С ним она выросла. Вместе дрались с одноклассниками, ездили в одни лагеря, хранили нелепые фото, где оба были в майках с динозаврами. — Он пробудет месяц, — сказала она, пока резала лимон. — Мы не виделись лет пять. Представляешь? Он кивнул. — Конечно. Надо наверстать. Первые дни всё было нормально. Пара кофе, прогулка, пара историй, которые она вспоминала вслух с хохотом. Он тоже слушал. Даже иногда смеялся. Потом — он начал появляться чаще. Он приходил в гости. Они сидели в её квартире до ночи. Слушали старые треки. Однажды, когда Билл пришёл, она уже сидела с ним на кухне, в той его футболке, в которой обычно спала. И это было мелко. Ничего не значило. Но у Билла внутри щёлкнуло. Он стал замечать детали: как она поправляет волосы, когда Лукас рядом. Как смеётся громче, чем с ним. Как смотрит — свободно. Без внутренней сцепки. Он не говорил. Но всё чаще оставался у себя. В телефоне — сухие «доброе утро», «кушала?», «не замёрзла?». В ответ — задержки. Час. Два. Иногда весь день. — Ты ревнуешь? — как-то спросила она между делом, не глядя. — Нет, — ответил он слишком быстро. — Это ведь просто друг, да? — Конечно, — кивнула она. А потом снова пропала на два дня. Он не спрашивал. Но каждый раз, когда видел “был(-а) в сети 5 минут назад” — зубы сжимались. На четвёртой неделе Лукас остался у неё. Она сама написала. “Он задержался, глупо будет гнать его через полгорода в два ночи”. Билл смотрел на сообщение. Минуту. Две. Ответил: “понял”. И больше ничего. А потом — наступил вечер. В дверь позвонили. Она стояла с бутылкой вина, будто ничего не случилось. Сказала: “Можно?” Он впустил. Молча. И внутри всё уже было готово взорваться. Она зашла в квартиру, как будто всё по-прежнему. Сбросила пальто, оставила вино на комоде, чуть пригладила волосы, как всегда, и сказала: — Ты так и не написал. Он стоял у окна, не оборачиваясь. Плечи напряжены, пальцы сжаты в кулаки. — А ты два дня не отвечала, — сказал он тихо. — Я подумал, может, мы решили, что молчание — новый язык любви. — Билл... — Нет, подожди. Дай мне выдохнуть, — он повернулся. В глазах — не злость. Обида. Слишком много обиды. — Я сижу тут, дожидаюсь тебя, как... чёрт, как пёс с тревожным расстройством. Думаю, может, ты устала. Может, Лукас просто старый друг. Может, я — идиот, которому показалось. Но ты молчишь. Пропадаешь. Возвращаешься. Молча. Как будто я ничего не стою. — Это неправда. — Она подошла ближе, но он отступил. — Я ничего такого не... — А что ты делала? — он почти смеётся, но голос срывается. — Ты ночуешь с ним, Вианель. Ты у него. Ты смеёшься так, как я не слышал от тебя уже месяц. Я вижу, как ты смотришь на него. Знаешь, как это — быть рядом и видеть, что твой человек уже не с тобой, хотя стоит в той же комнате? — Я никогда не была не с тобой, — выдыхает она. — Ты выдумал. Ты нарисовал себе врага, потому что тебе страшно. — Мне? Страшно? — он смеётся, уже почти грубо. — Да, мне страшно. Страшно, что ты не скажешь “нет” в нужный момент. Страшно, что однажды я приду — а он уже будет здесь. С твоей кружкой в руке. В моих тапках. С тобой. И мне даже не дадут слова. — Билл... — Я ревную тебя к памяти, понимаешь? К тому, что было до меня. К тому, что я никогда не смогу стереть. Он знает, какая ты была в пятнадцать. А я только учусь дышать, когда ты рядом. Он зажмуривается, мотает головой, как будто сам себя хочет остановить. — Я люблю тебя, Ви. А каждый день — как будто сдаю тебя другому. С улыбкой. С “ничего, всё в порядке”. Тишина. Он весь напряжён, дыхание сбивается. Смотрит на неё, будто ищет приговор. Она медленно подходит. Смотрит в глаза. Говорит чётко, ровно, как точка в предложении, которое больше нельзя продолжать: — Я выбираю тебя. Каждый день. Даже когда ты сомневаешься. Даже когда ты боишься. Но если ты сам в это не веришь — никто не убедит. Ни я. Ни он. Никто. — Так что либо ты сейчас вернёшься ко мне, либо отпусти меня — и ревнуй в одиночку. Он смотрит. Молчит. Ловит дыхание. Потом резко подходит. Берёт её за лицо. И целует. Не осторожно. Не проверяя. А как будто возвращает то, что боялся потерять. Поцелуй тяжёлый, глубокий, требовательный. И она отвечает — с такой же силой. Не подчиняется. Не отступает. А остаётся. С ним. До конца.