Пелена

Иоанн торопясь шёл по холодным коридорам монастыря, его морщинистое лицо выражало волнение, а ходьба — спешку. Каменные стены отражали свет десятков свеч зажжённых по особому случаю вдоль прохода, во внутреннем дворе мирно пели сверчки, а большая часть монахов уже давно спала. Только он, госпожа Мария да старушка-повитуха с парой её помощниц были на ногах. Пересечение женской и мужской половины Аббатства было редким, почти что запретным событием, но сегодня было серьёзное исключение: госпожа рожала. На данный момент, уже не молодой монах быстро направлялся в подземные помещения. Его ноги тихо шаркали по каменному полу, когда он отворил небольшую комнату в сети подземных погребов, кладовых и богослужебных помещений. Его встретила красивая фреска с ликом одного из пятерых архангелов, а прямо под ней стоял ладан. Пол был укрыт небольшим однотонным шерстяным ковром, а вокруг, на определённом отдалении и на специально сделанной каменной стойке с углублением, стояли нетронутые свечи. Метатрон, голос божий. Голос, который подводил его к этому дню. Голос, которому он молился и молил о помощи — и, тем не менее, который боялся звать сейчас. Всё было готово, но Иоанн был из тех, кто боялся любой маленькой случайной ошибки — слишком напуганный, чтобы нагло взывать к тому, кого почитал, и слишком торопящийся, чтобы перепроверить всё ещё раз. Ещё с юношества, мужчина всегда относился к этому процессу с определённым благоговением. Монах аккуратно, с тихим, едва заметным скрипом, закрыл за собой дверь, и осторожно, с особым почтением, уселся на колени перед фреской. Его руки сами собой потянулись к огниву в сутане и, слегка трясясь, выжгли искру из крайней свечи. После он зажёг каждую из них и преподнёс одну к ладану. Когда пошла маленькая полоска дыма, Иоанн выпрямил спину и закрыл глаза сложив руки на коленях. Шёпотом, почти одними губами, читал молитву. Каждое слово отскакивало от его языка ещё когда монах только начинал своё служение всевышнему, но этот момент был особенным. Ещё никогда на его просьбы не отзывались ни архангелы, ни, очевидно, сам Элохим. Сколько себя помнил, Иоанн всегда хотел нести людям то благоговение, которое испытывал сам перед ликом святых, от того молитвы часто шли в сторону святого Метатрона — в надежде услышать благословение его делу. Тем не менее, не так давно он услышал то, чего никогда не ожидал — не то приказ, не то просьбу. Когда обратился тот образ, который мужчина видел лишь на фресках, тот сразу понял для себя, что это не обман — настолько его естество было возвышено, присутствие — всезаполняюще, а голос — и силён, и ласков одновременно. Было дано одно указание — подготовить святое дитя. Найти женщину незапятнанную никем и ничем греховным и дать ей родить дитя архангельское, а как-то было — не разума дело. Сказано — сделано, теперь же он тихо ждал в молитве. Ожидание не прошло долго: Иоанн почувствовал лёгкий ветерок из щели под дверью и его голос дрогнул, а молитва — остановилась. Монах медленно открыл глаза и с удивлением для себя обнаружил, что ветер только усилился. Он нёс в себе едва заметную светлую дымку от ладана, которая проходила комнату по кругу. Медленно, но уверенно, она тушила свечи одну за другой, пока не остановилась на последних двух, стоящих прямо под фреской, а между ними стоял ладан. В этот же момент струйка дыма снова мирно пошла под потолок, а, не то в комнатке, не то в голове мужчины. послышался голос, которой нельзя было ни с чем спутать: — Я услышал твою молитву, сын божий.

***

— Простите, а так должно быть?.. — Молчи Агнесса, не мешай опытной женщине работать! В комнате, при свете пары свечей, причитая работала повитуха, пока две молодые монахини смотрели на происходящие роды в некотором оцепенении. Маленькое помещение было домиком, стоявшим в некотором отдалении от связки каменных коридоров и помещений Аббатства. Сюда селили гостей, желавших увидеть своих родственников что положили свою судьбу на алтарь служения Элохиму, потому помещение было крепким, тёплым и прилично выполненным. Сейчас этого, конечно, заметить было нельзя — кровь была на всей кровати и, впитавшись в простыни, капала на доски, а монахиням было не до оценки мебели. Возможно, решение рожать в таком важном помещении и было необдуманным, но событие было достаточно важным и секретным, чтобы пожертвовать чистотой помещения. Всё же отсюда крики рожающей женщины никого не разбудят. — Сестра Агнесса, сестра Марта! — угрожающе буркнула в их сторону крепкая женщина, что активно принимала в тот момент роды, — быстро взяли себя в руки и за работу! Я просила истолочь в ступе травы которые я принесла, а вы даже молитвы не читаете! Упрёки повитухи прервались очередным вскриком роженицы и первая снова принялась за работу. Две девушки больше не переговаривались, только стали выполнять короткие и чёткие указания. Эти роды случились слишком рано и длились слишком долго, а ни Агнесса, ни Марта не могли сказать наверняка, что же происходит прямо перед ними — обе впервые принимали в таком участие так как оказались ближе всего под рукой. Они не знали ни «что», ни «почему», но вопросов не задавали — если их дело праведное, значит так надо. Всё что они могли понять — уверенный взгляд их наставницы всё больше сменялся тревожным, а госпожа Мария с каждым часом становилась бледнее пока с неё ручьём тёк пот. Событие определённо было особенным, и у каждой в голове крутились самый разные мысли и придумки на счёт происходящего, но… Внезапно, повитуха выдохнула и женщина издала последний, тихий стон. Одна из девушек поднесла ко рту дамы пергамент с уже готовым лекарством и аккуратно попробовала его всыпать, но губы на бледном лице едва двигались. — … Сестра Марта, начинайте крещение младенца, — послышался уставший и слегка сухой, будто меланхоличный, голос повитухи когда она обратилась не оборачиваясь. — Но госпожа Мария… — Начинайте. Кровать перед женщиной была залита кровью; что уж говорить о том, что даже до девушек дошло, что не так. Она внимательно смотрела в приоткрытые глаза Марии на кровати, из них медленно утекали последние искры жизни. Госпожа успела только улыбнуться завидев образ тихого младенца на руках старшей из монахинь прежде чем её тело обмякло навсегда… Слишком тихого младенца. Вскоре ребёнок всё же подал слабый голос в виде плача. Хотя, если не лукавить, первым был слабый вдох — сложно было поверить, что дитя вообще сможет его сделать. Младенец был ужасно бледный и не открывал глаза, но его ручки и ножки вяло двигаясь, подавая признак жизни в нем. Пульс тоже был, пусть и едва уловимый. Когда его начали крестить, он даже визуально сопротивления не оказывал, хотя Марта и боялась сделать что-то не так. Она бережно держала ребёнка на руках когда тот наконец медленно открыл глаза — на ее лице застыло удивление и грусть. Всё что она могла — издать легкое «ох» и в тот момент две другие сестры подошли ближе.

***

— Ты ошибся, — констатировал Голос с печальной укоризной. Иоанн замер в немом ужасе. Произошло то, чего он боялся — что-то было не так. Монах с почтением поднял голову и взглянул на возвышающуюся фигуру архангел перед ним, будто ища прощения и ответа на свой немой вопрос. Мужчина тихо пробормотал: — Но все было сделано по совести… Я берег госпожу Марию как мог, она была монахиней что выросла у всю жизнь прожила в Аббатстве, так почему… — Дитя был запятнано, — прервал его Голос, теперь уже в этом божественном величии укор казался даже более сильным, почти карающим. — Выбранная тобой дева не была чиста. Ты виновен в пришествии испорченного дитя Господнего. Я разочарован, сын Иоанн. Монаху не нашлось что ответить, его лицо стало бледно как мел. Две невинные свечи уже почти догорели, когда их языки пламени стали подрагивать, в такт биению сердца Иоанна. Он сам вырастил Марию. Когда та ещё была малюткой, именно он был тем, кто нашёл её в корзинке у парадных дверей монастыря. Один из немногих знакомых ей мужчин, именно он был тем, кто её крестил. Он научил её читать и писать, пытался быть отцом, которого у неё никогда не было. Она любила его, а он… — Твой грех не может быть прощён одной молитвой, — Голос словно влез в его размышления, ласковым движением вырывая Иоанна из них в один тяжёлый момент. Потухла одна из свеч. Тон был ровный, направляющий, — Ты должен раскаяться. Найди младенца, он уже родился. Посмотри на него. Скажи себе, есть ли в нём то ангельское, что было задумано? Действительно ли это — ангельское дитя? Узнай… И пойми. В тот же момент голос утих и последняя свеча потухла. В полной темноте одиноко дымил ладан. Нервный шаг сменился твёрдым, уверенным. Страха больше не было, осталась только решимость. С каждым шагом у Иоанна отчеканивались слова Голоса в голове аки эхо: «Узнай». Если он действительно ошибся, то поймёт. Поймёт, что пошло не так. Ведь вера и любовь господа всё ещё не угасли для него, нет… Нет, нет! исправления хватит, ведь именно через исправление душа человека достигает Рая! Да, только так! Иоанн не безнадёжен, он не глупый невежа который слепо стремится за собственными идеями обманываясь тем, что это было направление Элохима, нет! Ему нужно было только увидеть младенца… Увидеть и узнать… Идя каменными коридорами, ветер за ним тушил свечи одну за одной, а Иоанн почти и не обращал внимания — праздник кончился, а значит в такой растрате свеч не было нужды. Шаг, в моменте, выйдя во двор и сменив звук шарканья по камню на шелест травы, он почти перешёл на бег, расталкивая всё что было перед ним. Его глаза были наполнены идейной одержимостью, на морщинистом лице появился пот, а ртом он жадно хватал воздух. Трава ломалась под ним, а ветви деревьев небрежно гнулись в стороны. Шаг за шагом, небольшой свет в одном конкретном домике интересовал его больше всего на свете. коротко стриженные волосы вымокли, а сам он смотрел в одну конкретную точку в окне не моргая. Свет свечи манил его, как мотылька. Признак жизни за окном. Переступил порог он уже не стуча, его встретила картина состоящая из трех удивлённых монахинь, накрытого женского тела на кровати и кровавых простынь на столе. Буквально рядом с кроватью стояла маленькая колыбель. — отец Иоанн, стучаться нуж… — Младенец. Где младенец?! — голос монаха звучал коротко и хрипло, словно у рявкающей собаки. Такая одержимость заставила всех впасть в молчание, а глаза Иоанна ненадолго застыли на фигуре под простынёй. Его дыхание начало успокаиваться, на мгновение взгляд мужчины стал стеклянным, одержимость сменила удивительная хрупкость. Он знал чья фигура неподвижно лежала на мягкой постели, ему хватило вида утончённой ручки выпирающей из-под простыни чтобы всё понять. Эта бледная, маленькая рука, ладонь которой была испещрена мозолями, которые казались Иоанну почти такими же утончёнными, если не милыми… Он почувствовал, что в какой-то момент мог даже перестал дышать от этих мыслей, но ветер громко захлопнул открытую дверь, от чего единственная свеча в комнате сильно дрогнула, но, чудом, не потухла. Послышался слабый плач из колыбели. Ноги мужчины теперь двигались медленно, будто ватные. Монах только пытался осознать что Мария умерла, но ребёнок снова захватил его внимание. Иоанна окутал нескрываемый страх, даже больше, чем до молитвы. Он не знал что ждать, не знал, что или кто сейчас плачет рядом. При звуке одного скрипа половицы, тот медленно подошел и взял свечу в подсвечнике со стола, аккуратно поднёс ее к колыбели. В тёплом огненном свете дитя казалось почти мёртвым. Всхлипы казались не детскими, а старческими. Малыш, это был мальчик, легонько бил ножками и смотрел на огонь сильно морщась. Иоанна встретили глаза, в которых отражался образ облака, плывущего по синему небу. Дитя было слепо.