Государственный секретарь Святого престола

      Альдо был подавлен. Это состояние он сам так про себя называл. С появлением Бенитеса что-то изменилось. Изменился Томас. Томас, Томас Лоуренс, который так дорог ему. Альдо замечал, что чем чаще видит Томаса с Винсентом, тем больше меланхолия одолевает его по ночам. Однажды ночью он вообще не спал. Ах, ему было бы так легко, если бы причиной этой бессонницы был страх перед папством, незнание что делать. Но нет, это был страх остаться без Томаса.       Альдо каждый день наблюдал за Томасом, в надежде пересечься взглядами. Альдо провожал его взглядом, когда тот уходил из столовой, сворачивал в другой коридор. Это становилось больше похоже на зависимость. И зависть. Он завидовал Бенитесу, что теперь Томас бесконечно долго может с ним говорить, проводить целые вечера. Альдо чувствовал, что потерял это. Зависть проедала его сердце изнутри, и становилось тошно от самого себя. Но всё, что Альдо мог себе позволить, – это наблюдать, хватать взглядом каждое движение Томаса, каждую миллисекунду.       Беллини всегда голосовал за Лоуренса, но иногда так хотелось сделать ему больно - выбрать кого-нибудь другого, как это сделал он. Альдо во время одного из голосований был близок к тому, чтобы написать "Тедеско" или "Трембле". Его остановило только то, что один голос всегда может стать решающим, а стань кто-то из этих двоих Папой, Альдо пришлось бы несладко. Он не выиграл бы от их победы ничего. Разве что досаду Томаса. И то, Лоуренс бы что-нибудь придумал, выкрутился бы - попросил бы об отставке, уехал бы куда-нибудь в глушь и стал бы маленьким священником при маленькой церкви. Иногда эта мечта казалась очень заманчивой и Альдо. Особенно с появлением Бенитеса. Уехать бы, не видеть его, Томаса, всех их. Альдо думал, что стало бы чуть легче. Но в тот же момент в голову лезла мысль о том, что, как только он уедет, Томаса он больше не увидит. И это пугало. Становилось дурно от того, что его, возможно, могут забыть.       Однажды вечером Альдо решил поговорить. Ну как решил - опьянённый чувствами и мыслями, а также красным вином, он посреди ночи постучался к Томасу. Тот на удивление не спал и открыл двери. – Тоже предчувствуешь близкий конец всего этого дела? - спросил тихо Лоуренс. – Скорее, близкий конец моей жизни. – Альдо, что ты такое говоришь? - спросил со страхом Лоуренс, хотя в его голосе ещё слышалась нотка упрёка. – А что в этом плохого? Я ведь не намного младше тебя, смерть ходит вокруг нас всех. Она только и выбирает, кто будет следующим. Может, это будет Адейеми, или Тедеско, или Трембле, или я, или ты. Вот кому это не грозит, так это Бенитесу. Слишком молод и слишком хорош. – Слишком хорош? – Ну да, ты ведь так много времени с ним проводишь, - голос слегка дрогнул. – Боже правый, Альдо, что ты такое говоришь? - с ужасом спросил Томас. – Может хоть в комнату зайдешь? Я, кажется, тебя не понимаю. – А тебе и не нужно понимать. Даже не пытайся, не поймёшь.       И Альдо ушёл. А на утро чувствовал себя последним идиотом на Земле. Как только Томас это выслушал? Главное теперь — не смотреть на него, но при этом делать перед всеми вид, что всё как всегда. Да и с чего бы им думать, что что-то не так? – Вы что с Томасом поссорились? - тихо спросил Саббадин, наклонившись к нему с другой стороны стола, во время завтрака. – С чего ты взял? – Ты на него всё утро не смотришь, а он, как раз наоборот, глаз с тебя не сводит. – Нет, мы не ссорились. Не беспокойся. Все как обычно. – Обычно, когда ты говоришь, что всё как обычно, всё как раз-таки не обычно. – Слишком много слова "обычно" для одного предложения.       Саббадин продолжал удивлённо смотреть, ожидая ответа. – Всё нормально! - он сказал это определенно громче, чем следовало. Некоторые даже повернулись в их сторону. – Всё нормально, - спокойно повторил Альдо. – А теперь прошу меня извинить. Беллини очень надеялся, что, выйдя в сад, на свежий воздух, он почувствует себя лучше. Вид фонтана с черепахами успокаивал. – Вы ведь это из-за меня? - послышался голос сзади.       "Чёрт бы тебя побрал, прости Господи" - подумал Беллини. Только Бенитеса ему тут с разговорами не хватало. Главное было не повернуться к нему лицом, пускай стоит сзади, за его спиной. И неважно, что это грубо. – Нет, с чего вы взяли? – Я ведь вижу. Вы боитесь, что Томас не вспомнинает о вас? Я сам понимаю, что он уделяет мне слишком много времени. Это не хорошо, когда забывают о старых друзьях из-за новых. Я могу всё время от него уходить, говорить с другими кардиналами, если вам станет от этого легче. – Нет, лучше не делайте этого. Или хотя бы, если уж вам так хочется, не делайте этого резко, а то он подумает, что сделал или сказал что-то не так и что вы его избегаете из-за обиды. Тогда он станет ещё больше занят вами, чем конклавом. – Я в жизни не поверю, что вы переживаете из-за конклава. Это ведь просто, как самые обычные выборы президента, только голосующих значительно меньше, из-за чего трудно прийти к единому мнению. Но в сущности всё не так плохо. Так что переживаете вы точно не из-за нового Папы и будущего церкви.       Беллини стало страшно от того, что Бенитес так легко смог прочитать его. Стало страшно от того, как быстро он раскусил, что конклав его сейчас вообще не занимает. Бенитес даже не видел его лица. "К счастью", - подумалось Беллини. Если Винсент увидит сейчас его лицо, то только убедиться в своих словах. А сам Беллини, смотря на Винсента, упадёт в обморок. "Скорая помощь на такой случай недалеко", - с издёвкой подумал Альдо.       Но он все-таки решился повернуться и взглянуть на филиппинца. "Как там говорят? Смотри страху в лицо!" Но когда он обернулся, Бенитеса уже не было. Альдо даже подумал было, что это была звуковая галлюцинация, если бы не появился Томас и не спросил: – О чём вы с Винсентом говорили?       Ох уж эта их дурная старая дружеская привычка - называть в разговорах всех по имени. Адейеми - к черту, только Джошуа; Тедеско - нет никакого Тедеско, есть только Гоффредо. Называть же Бенитеса Винсентом было для Альдо почти непосильной задачей. В его сознании уже плотно засела ассоциация "Бенитес - зависть", и его имя, как и фамилия, вызывали скорее лёгкий внутренний гнев, чем улыбку и приятное тепло внутри. – Да так, о конклаве, - ответил Альдо. "Я ведь не соврал, про конклав мы тоже говорили", - подумал Беллини.       Альдо врать не умел, и Томас об этом знал. Точно так же он знал, что Альдо отлично говорит правду. Но вот чего Томас не знал, так это того, что Альдо так же хорошо умеет говорить не всю правду. Если бы он говорил Папе всю правду о людях их окружающих, то Папы не стало бы через две недели после назначения. – Тебя волнует конклав? – Меня волнует его исход. – Пути господни неисповедимы, и ты это знаешь, - последовала долгая пауза. Томас стал рядом с Альдо. – Не хочешь вернуться к вчерашнему разговору? – Не хочу.       И он ушёл, а Томас остался.       А через несколько часов Иннокентий XIV стоял на балконе Базилики святого Петра, и Альдо уже знал, кто станет следующим государственным секретарём Святого престола.