о потерянном-найденном.

сашу, очевидно, недолюбили дома. долюбили бы - он бы другим вырос. наверное. он бы и сам хотел знать. хотя бы краем глаза увидеть того сашу пушкина, на которого не смотрит с молчаливым и горьким презрением отец, мать которого не поджимает губы в оскорбленно-сочувственном выражении тонкого лица из мелких черт. было и хорошее, но кто его упомнит. но это было, и это болело. болело сильно, долго, мучало. выгибало мальчишеское тело обидами и непониманием. собственным и ответным. саша не понимал себя и тяжело понимал других. и это болело тоже. у него, впрочем, были слова. с самого детства. сначала французские, затем - русские, затем собственные, тоже сперва на французском. в семье не оценили. нет, не совсем так. покивали, поулыбались, похвалили. мол, молодец, но займись делом. саша приучил себя читать между строк, и между строк-слов-похвал читалось молчаливое желание отделаться от него. он смотрел на них темными, внимательными глазами и молчал. болело. болело так, что он был не в состоянии писать. и в том был раздирающе-ноющий парадокс: он хотел бы написать. слов не было. слова задыхались и гнили где-то в узкой груди, толпились между пальцев, сжимающих перо. хребет слов ломался под тяжёлыми сапогами и невесомыми туфельками. под ребрами скулило невысказанностью.

***

саша сарказничал, смеялся над всем, над чем можно и нельзя, лез на рожон, провоцировал. от одной его фамилии преподаватели выгибали брови и закатывали глаза. саша, наверное, как это принято говорить, был если не истериком, то жадным до внимания. он этого внимания добивался всеми доступными способами. и однажды он его получил. с лихвой. так, что сердце затопило дурацкой нежностью и любовью. и даже болеть стало чуть меньше. подвывало, конечно, но это все глупости.

***

— абсурд! - пушкин смял лист со стихотворением и швырнул его в угол. — да что он понимает! саша загнанным зверем кружил по комнате, ваня сидел на кровати и наблюдал за ним. чтоб не убился, не покалечился. — не думаю, что антон хотел тебя обидеть, - коротко откликнулся он на гневную тираду. — но сделал это! - саша плюхнулся на кровать, обиженно подергивая ногой. оборачивается вдруг на ваню, пытается из глаз, зеркал души, эту самую душу достать. — Вот скажи мне, вот ты на чьей стороне? — на твоей, - без сомнений, без мыслей. я на твоей стороне, я буду защищать тебя, я рядом с тобой. — а почему? - допытывается пушкин. — мы друзья, - полуправда. и неважно, что пущин давно думает о том, что сашу, беспутного, порывистого, острого на язык, плечи и колени, нужно просто обнять. и аккуратно поцеловать - в лоб, в кудри, в те же плечи. саша не злой по натуре, ему просто обидно. — и все? то есть не потому, что я прав, а потому что мы друзья? — это в том числе, - смущается ваня. в первую очередь он защищает своих, а потом разбирается, кто виноват. дельвиг колко пошутил, пушкин взъелся на него. ваня не знал, почему они поссорились. но знал, что будет защищать сашку. пушкину, впрочем, едва ли нужна была его защита. он бы и сам. не разними их, началась бы драка. антон, может, превосходил его в силе, зато саша был проворнее и легче. саша мученически вздохнул и завалился на бок. головой ване на колени. когда в растрепанные кудри впутывается прохладная рука, пушкин наконец прикрывает глаза. так спокойно и тихо он чувствует себя только рядом с ваней. когда пущин рядом, сердце не пытается пробить клетку ребер и вырваться наружу. когда он рядом, болит чуть меньше. саша пробовал писать об этом, но раз за разом обнаруживал, что тщательно подбирает слова. а это не то, должно быть не так. уж если капать душой на бумагу, то искренне. а от вымученных признаний какой толк? — Вань. — М? — Ты мне нравишься. не как друг, а совсем и давно. ну вот, сказал. об этом он тоже пробовал писать. получалось так хорошо, что перо не поспевало за мыслью. саша не собирался признаваться вот так. он и не должен был, бог бы его осудил, отец бы высек. розги, особенно гибкие и прочные, смочили бы в соленой воде, били бы до кровавой пены на смуглой спине. пушкин вздрагивает. его не били, телесные наказания были в семье что-то сродни табу. калечить словами, напротив, не запрещалось. «я отыгрываюсь на нем» - протиснулось в сознание. не нужен ему ваня. ему внимание вани нужно. чувства его, глаза эти ясные, губы мягкие (он не пробовал, но кажется так), руки тонкие в волосах, поцелуи в ключицы. ваня молчит, тонкие пальцы в волосах замирают. саша - потеряшка, со взрослыми на ножах, со сверстниками - на палках. иногда на шпагах. — ты мне тоже, совсем не как друг, - ответное признание срывается с губ легко и просто. пущин целует сашу в лоб и тихо улыбается. искреннее, счастливое, юношеское и ласковое. ваня тоже не злой, он самый лучший и самый ответственный среди них троих. костя данзас похож скорее на пушкина, чем на пущина. а с ваней саша все равно ближе, роднее. саша боится, что любовь, о которой он пишет, с ним не случится. что он любит головой, а не сердцем. саша хватает друга за воротник и наклоняет к себе, врезается в мягкие (действительно мягкие) губы неаккуратным и нетерпеливым поцелуем. изворачивается, садится напротив, не отстраняясь. укладывая ладони на плечи, подминает под себя. пущин под ним кажется ангелом, распятым чужими грязными руками. сашины руки не грязные, он не сделает ничего, что им обоим не понравится. ничего против воли. его, может, и не слышали, но он выучился слышать и слушать. сам. пущин гладит его по груди, иногда цепляя пуговицы. руки у него теплые, чернота под ребрами смиряется, жмётся подальше от ласковых прикосновений. не больно. не больно. с ваней не больно. пушкин выпрямляется, перехватывает худые запястья и смотрит. нет, не отыгрывается. ваня нужен. сам по себе, какой есть, вот такой и нужен. — нашел, - вдохновлённо шепчет пушкин, горячо выдыхая в поцелуй. — что нашёл? - ваня хмурится. — забудь, нашёл. нашёлся.