Д’Артаньян

— Папа! Что-то Пити не припоминал, чтоб в его возрасте мог в одного перекричать пол-этажа и сварочный аппарат. С секунду он оценивал пронзительность этого вопля, но по итогу работу не прекратил. — Папа! — котёнок уже стоял на входе, прикрывая глаза от ярких искр. — Там Догмена по телеку показывают! — А ну кыш! — махнул Пити одной лапой. — Его каждый день показывают! — Папа, он в больнице! — Опять?! Пити Младший стремглав бросается к телевизору, пока отец бежит вслед за ним, на ходу подымая сварочный щиток. Котёнок с прыжка неуклюже забирается на кресло. С экрана на них глядит встревоженная, слишком явно для репортера с её стажем, Хетофф. — Каковы будут Ваши прогнозы? Что остаётся делать городу, пока нашего героя приводят в порядок? Мэр, едва заглядывая в камеру, на одно мгновение оторвалась от разговора по телефону: — О случившемся выражусь кратко: с современной медициной герои перестали быть проблемой. Если старый придёт в негодность, — она вонзила большой палец в красную кнопку завершения вызова, — соберут нового! Младший Пити медленно повернул голову к отцу, у которого брови и уголки рта уже потихоньку совершали поползновения вниз — куда-то в пол, а хвост нервически лупасил по бортику кресла. Пити, надменно хмыкнув, сбросил маску для сварки обратно на морду.

***

— …а я им и говорю: так пускай себе новый дом соберёт! Кошачий гогот сотрясает тюремную камеру. По решеткам с той стороны стучат, но никто не придаёт этому особого значения, в том числе и стучащий надзиратель, поминутно задрёмывающий прямо на посту. — Да, Пити, ну ты и задал этой кашёлке! Я ради такого хоть ещё раз бы сел. Как выйду — тоже ей дом подорву! — Ох, так и знал, пацаны, зря мы его подозревали! Не мусорнулся наш котофей! Пити, развалившись грязном матрасе из шелухи, довольно и лениво щурился. Всем своим видом он показывал, что жалеть о содеянном у него нет даже мысли. Это был заслуженный момент славы, и как бы Пити не отвращала кошачья тюрьма, ему тяжело было отрицать, что за её пределами его достижения более нигде не могли оценить по достоинству. После того, как мать его трагично и скоропостижно скончалась, впервые Пити почувствовал себя по-настоящему значимым именно здесь, и по-своему был благодарен этому месту и этим кошкам. Не сказать, чтоб Пити считал их совсем уж своими друзьями, скорее они считали его таковым; в их крошечном невольничьем прайде он говорил с главными агрессорами на равных, хоть не слыл среди кошек ни силачом, ни великаном. Да и в тюрьме его почти не видели, но сажали Пити туда раз двести — не меньше. Даже шутка меж ними водилась, что родился Пити чисто рыжим, а полоски после сотой ходки сами-собой пропечатались, чтоб лишний раз робу тюремную не напяливать. И судимости были у него каждый раз одна хлеще другой: океан запылесосил — ну так, по чистой случайности, выпил своего научного руководителя, взорвал мента вместе с его собакой (единственное преступление, за которое Пити на данный момент было стыдно). Пити им за всю свою жизнь пополнил судебный прецедент, наверное, вдвое. В этот раз на воздух взлетел дом Мэра. Кто бы ещё вот додумался? Кто угодно, в принципе. А вот привести план в исполнение… Конечно, Пити, снова в первых рядах, руку тянет выше потолка: «Я! Я! Я буду!». Зарекался же, как ему под вулканом весь список правонарушений аннулировали: не кусай руку, что тебя кормит. Плевать чья, радуйся, что на свободе оставили, но Догмен, чёртова глупая псина с Пити Младшим на пару, разом перечёркивали всевозможные эфемерные руки. Пити очень бы хотел сделать для них двоих всё-всё самое лучшее, на что только был способен, но увы — способен на такое он не был. Всю свою жизни Пити делал одни только гадости и продолжал их совершать с тем лишь отличием, что они хотя бы самую малость шли кому-то другому на пользу. Мэр в следующий раз точно подумает дважды, прежде чем хоть слово сказать в сторону Догмена. Если у неё хватит мозгов сопоставить факты, само-собой. Насильно Пити выбрасывает из головы мысль, что, в целом, ей для профилактики можно было бы и повторить ещё разок. И всё же стоило оно того? Да нет конечно. С одним рассчитался, так другому сразу должен. Ладно сам сядет, сына-то куда девать — не с собой же в тюрьму везти. Хорошо, хоть вовремя ко псу послал, а то не дай бог котёнок бы деду позвонил: вернулся бы Пити из тюрьмы — всё, хата опять пустая. Тут хоть к Догмену подойдёт сразу, спросит: Догмен, где мой папка? А на нарах твой папка, всё, сел опять. Ну худо-бедно за благое дело — на этот раз точно последний. Потому что коль он так опять по кругу пойдёт — из тюрьмы в тюрьму, — то Пити будет собственного отца ничем не лучше. Сбежал, ребёнка бросил на Догмена, а тот сам живет в будке у чёрта на рогах, работает круглые сутки — на посту и в дождь, и в град. Даром, что собака. Куда ему ещё ребёнка сверху… — Кто-нибудь знает, можно будет отсрочку по малолетству сына требовать, если меня всё-таки посадят? — спросил Пити у окружавших его котов, на что-то связное особо не надеясь. — Чего-чего?.. — Пити, а ты когда ляльку-то заделать успел? — Так как раз вон два месяца прошло с прошлой ходки у него. Ну ты и донжуан! — С нами-то познакомить не забудь! — сказал Большой Джим, единственный осмелившись подсесть к Пити на койку. — Подрастёт — будет тебе в делах помощник. Ага (из-под верхней губы брезгливо показываются зубы), спешит и падает. В делах-то может будет и помощник — клон все-таки, лапы должны в правильное место быть вставлены. Но Пити все силы свои отдаст, чтоб ноги его сына здесь не было — среди этой грязи и насилия. Возможно, Пити для подобных обещаний не очень-то годился — опять же, от осинки апельсинки не родятся. Пити стрельнул глазами на стену с перечёркнутой собачьей физиономией в полицейской фуражке. Но теперь у них был Догмен. Пити более чем уверен, что если бы в детстве мать не пугала его полицией, а сама бы там работала, то из него бы с куда большей вероятностью получился порядочный и законопослушный кот. Пора было отсюда сматываться подобру-поздорову. В гостях, как говорится, хорошо, а дома лучше. Мысль в аккурат совпала с тем, что в двери камеры начал с лязгом поворачиваться ключ. Пити выглянул на шум из-за голов сокамерников: в проходе вырос надзиратель. — Мордой к стене, лапы за голову. Кошки с воем постекали со шконок, смиренно упираясь носами в каменную кладку — наверняка нашли опять у кого-то кошачью мяту и сейчас пойдут всю их камеру вверх дном переворачивать. Пити, равно как все прочие, встал к стенке, но под локти из камеры поволокли почему-то именно его. Хорошенькое дельце! Хотя ничего хорошего это как раз-таки не предвещало. Знал Пити как это здесь делается. Если не сознаешься, так это сознание из тебя силой выжмут. Когда дело касалось властей долго не церемонились и даже по бумагам не пытались быть честными, не боясь наказания. Там же закон — что дышло: куда повернул, туда и вышло. — Я протестую! — Пити исполняется рыжим огнём, едва удерживаемый охранником. — Я не обязан свидетельствовать против себя! Жи-и-изнь вора-а-ам, сме-ерть мусора-а-ам! Есть мнение, что расслабленное тело тащить труднее. Центр тяжести, мол, непостоянный, и ухватиться не за что. Впрочем, будучи по массе чуть тяжелее мешка картошки, вопрос встаёт уже совершенно другого характера: какой мешок картошки будет тащить удобнее? Тот, что спокойно лежит на плече, или тот, что брыкается как буйнопомешанный? Пити орал недуром, цеплялся за решётки и царапал голые стены. Уже перешёл на мужика, который его тащил, но тот, походу, здесь работал долго и среагировал достаточно быстро. Всею ладонью он впился в полосатый загривок — Пити парализовало, перед глазами поплыли белые линии. Другая рука предупреждающе сжалась на хвосте. Отношение к преступникам в большинстве своём у всех было однозначным: в тех, кто нарушил закон, живых существ не видели. В них видели тех, кого можно и нужно наказывать физически. С Догменом Пити напрочь отвык от такого. Тот лапы больше нужного не заламывал, лишний раз не бил, знал, что сильней, и башку дурную кошачью прошибить может по случайности; за хвост тем более не дёргал — свой собственный недавно ещё болтался, помнил, как это больно. С Пити можно было пожёстче — он бы понял, но Догмен никогда себе такого не позволял. В этом плане он тоже был самым лучшим полицейским. А эти — раззудись плечо, размахнись рука! И как тряпку половую по всем поверхностям. Пити продолжал отчаянно шипеть. В очередной порыв освободиться, хвост ему всё-таки на кулак намотали. На ноги Пити поставили чисто символически. В вертикальном положении его держала только рука на загривке и под рёбрами. Легкие опухли, всё кругом Пити видел сквозь морок, голос надзирателя доносился откуда-то издалека, будто тот в ванне пустой лежал вниз лицом: — Кот — одна штука. Рыжий в полосочку, пять усов, хвост оборванный. Ваш? С горем пополам Пити разлепил веки и по глазам сразу лизнула слепящая лампа. Он стоял… В приёмной. Почти на выходе. Вот — рукой подать до двери. Бей и беги. Но прямо рядом с этой дверью с какого-то чёрта стоят два его дурака. Догмен в гражданском, вся морда в зелёнке, рука — в гипсе, платком подвязана. За здоровую ладонь держится Пити Младший, улыбается и остервенело машет. Растрё-ё-ёпаный… Как из сушилки. Ну, ничего нового, впрочем. После посиделок с Догменом он выглядел так всегда. Понять бы ещё, на кой их занесло сюда. Неужто сдали? — Наш-наш! — радостно восклицает Пити Младший. — Папа, вечер в хату! — Какую хату?.. — хрипит Пити из последних сил, чувствуя, что рука с загривка отцепляется и вдыхать резко становится легче. Перескакивая на четвереньки, Пити раздражённо шипит на охранника и в полный рост встает уже в безопасном метре от своей маленькой компании. Первым долгом он, разумеется, приглаживает вздыбленную шерсть. Сначала себе, потом сыну, как в самолёте при крушении. — Никогда не говори так, ни в коем случае, слышишь? Никакой хаты! Догмен, до ушей красный за обоих кошек, аккуратно подпихивает котёнка Пити в лапы. Рычит что-то себе под нос и идёт, прихрамывая, к оханнику. — Почему? — спрашивает Младший Пити, хихикая и жмурясь, пока его приводят в приличный вид. — Дядя тут сидел, так, сказал, говорить надо. — Это потому что дяде тут, видимо, нравится, вот он и говорит всякие глупости. А мы с тобой идём отсюда. Я надеюсь, — Пити как бы невзначай поворачивает голову к Догмену, при любом раскладе уже готовый технично дать дёру. Догмен, замечая его полупанический взгляд, согласно кивает, вывертывая торчащей из гипса ладонью что-то вроде «на выход». Пити смотрит и глазам поверить не может. Дверь из тюрьмы. Открытая. Легально, в смысле, для него открытая. Хочешь — заходи, хочешь — выходи, а хочешь — вообще шагай куда заблагорассудится. Весь мир у тебя под ногами и захватывать его для этого вовсе необязательно — так и так твой весь вдоль и поперёк. Честно сказать, Пити никогда даже мысль в голову не приходила, что он сможет отсюда выйти, а не сбежать. Пити Младший ведет его за лапу к двери, уставши ожидать пока отец всё окончательно примет и переварит. Котёнок дверь толкает, но силёнок ещё мало — Пити в помощь. С порога не двигаются. Улица. Пити прикрывает глаза, как делал в каждый свой побег, и вдыхает полной грудью. Вот он, настоящий запах свободы. Немного миндаля, хлорки, железа и жжёной резины. М-м-м, аж на языке оседает… Ну а как — тюрьма-то в самом центре промзоны. Вместо неба — серо-синий плотный потолок смога. — Ну, рассказывай, — говорит он, спускаясь по лестнице, по которой его до этого только поднимали силой. — Что? — Пити Младший прыгает через ступеньку, повисая на отцовской руке. За ними снова хлопнула дверь. Догмен сходит мелкими хромоватыми шажками с лестницы, довольный определённо меньше, чем Пити Младший. Должно думать, арестовывая кого-то, Догмен сбегал по этим же ступеням намного радостнее. Когда он подошёл, Пити долго не осмеливался допытываться. Мало ли — может спросит у него сейчас, а тот подумает-подумает и такой: а действительно, почему тебя выпустили? И перед Пити опять захлопывается решётка. Более того, возник вопрос, а знает ли вообще Догмен, что дом Мэра подорвал именно Пити? Мелкий-то точно знает — они вместе бомбу паяли, а вот он… Фактически всё ещё не на его, Пити, стороне. — Как… Меня выпустили? — бормочет Пити, прикрывая рот ладонью от здания тюрьмы. — Мы наврали им с три короба! — через всю улицу радостно голосит Пити Младший. Догмен судорожно зажимает ему рот, оглядываясь по сторонам. — Сказали, ты весь день с нами был, — добавляет он уже шёпотом, отодвигая руку Догмена от себя. В полнейшем шоке Пити смотрит огромными глазами на Догмена и он, уткнувшись мордой в пол, незаметно кивает. — Вы дали мне алиби?.. — Пити схватился за голову. — Вы с ума сошли?! А если… О крысы… — Да ладно, пап. Я ребёнок, он — собака, к тому же полицейский. На нас никогда не подумают! — Не в этом дело, Эм-Пэ! — Пити никогда в жизни ещё не было так стыдно. Он действительно был самым ужасным котом на свете. — Вы же теперь… Участники преступления! — Р-р-раф, — вмешивается Догмен, опустив руку на плечо Пити. — Хаф-ф-уоф. — А Мэр? — спрашивает Пити. Догмен измотано прижимается виском к его груди — вместо тысячи слов на собачьем и жестовом. Даже после взрыва, судя по всему, эта мегера осталась жива и здорова. И кажется, допекла даже его. — Мы тут с Догменом подумали, пап. Мэр себе новый дом построить сможет, — Младший Пити порывисто обхватывает кота за пояс. — А ты у нас один. — Уголовники… — вздыхает Пити. Ладонью подгребает сына чуть ближе к себе, другой же рукой зарывается в шерсть у Догмена на затылке. Он прижимается ближе и лижет Пити по бороде, из пережитого беспокойства может, а может в знак признательности за то, что за него так заступились, хоть и криво-косо. Пити не спрашивал, но надеялся, что ему было хоть капельку приятно. — Вообще скажите спасибо, что это я её первый предупредил. Другой бы выходного у прислуги в доме ждать не стал. Пити жмурится и запрокидывает голову — чтобы точно ни одна слеза не покинула его глаз. Он понимал, что этого не стоил; если бы можно было представить себя проектом, Пити бы стал финансовой ямой. Он никогда не выкарабкается. Пройдет немного времени (в этот раз два месяца держался, что уже примерно в шесть раз больше предыдущего срока) и что-то произойдёт снова. Что угодно. Абсолютно. Пити знал себя. Он даже во сне воровал — о чём вообще могла быть речь? Единственный выход — это уйти от социума так далеко, чтобы с ним больше никогда никто не пересекался. Но бросить их двоих духу бы у Пити никогда не хватило. Это был центр его жизни, с ними он ощущал себя на самой вершине, ведь ради него, такого гада, тут старались, любили, вытаскивали из всяких передряг. В него всё ещё верят. Может шансов стать лучше у него нет, но Пити вновь постарается.