Закутаться в риск

      Субину десять, когда его бабушка умирает.       Субину десять, когда вкус сочных апельсинов начинает забываться.       Субину десять, когда домой приходят странные дяди в тёмно-синей форме и говорят идти с ними.       Субину одиннадцать, когда он оказывается в офицерской школе Канму Сагванвон. Справлять день рождения в окружении других плачущих мальчиков не хочется.       Какие-то мужчины и женщины крепко держат плачущих мальчиков и надрывно умоляют дядь в форме о милосердии. Они задыхаются, чуть ли не воют, обвиняют в грехах и грозят расправой; вопят, что им за это воздастся. Субин ничего не понимает, но у него болит голова от этих криков.       Позже он узнаёт, что этих мужчин и женщин называют родителями. Ему говорят: «Ближе них никого нет и не будет».       Субин хмурится и отвечает, что у него нет родителей. Мальчики плачут ещё больше.       Ночью, в сырой и холодной комнате, которую он делит с красноволосым ребёнком, Субин слышит тихое:       — У меня их тоже нет.       Субин думает, что они подружатся.

***

      Ни черта они не подружились.       Ёнджун — так его звали — вызывает непонятные ощущения, граничащие с отторжением. Что-то внутри настойчиво шепчет об опасности, когда перед глазами мелькают красные волосы. Это не то же самое чувство, которое расцветает ядовитыми бутонами при виде забрызганных кровью стен, трупов, вывернутых под невозможным углом конечностей и выколотых глаз. Субин к этому привык, даже если каждый раз подавляет тошноту.       Ёнджун — другое.       Органы переворачиваются, нутро то холодеет, то резко теплеет. У Субина кончики пальцев словно электризуются — ток проходит по венам невероятным импульсом. Чем дольше он смотрит на Ёнджуна, тем больше тот кажется ему до жути знакомым. Они нигде не встречались — Субин бы запомнил. Однако когда Ёнджун переводит на него взгляд, слабо приподнимает уголки губ или просто встаёт рядом, — жар стремительно распространяется по телу. Организм реагирует быстрее мозга, как если бы заведомо знал.       Встречал. Помнил. Говорил. Смотрел. Чувствовал.       Субин не знает, как с таким разбираться, поэтому и не пытается. В офицерской школе у них и так нет времени на ненужную чепуху. Каждый день как ад: подъём в пять утра, тренировки до десяти, спарринги друг с другом до трёх, обед до четырёх и…       «Охота» до десяти вечера.       Охота на людей.       Субин не знает, кого они убивают. Не знает и причины таких действий. Наставник лишь однажды сказал, что это ради империи.       Ёнджун говорит: «Ради порабощения мира».       Субину тринадцать, когда он впервые убивает.

***

      — Можно мне другое оружие?       Субин думает: «Какой же он придурок».       Ёнджун вскидывает бровь, смотрит на офицеров слишком прямо и слишком бесстрашно — совсем не подобающе для человека, которого против воли обучают воевать. Это всегда вызывает дрожь: то, как открыто и смело ведёт себя Ёнджун; как отстаивает своё мнение, за что потом получает, но всё равно продолжает брыкаться; как каждый раз встаёт на ноги после жестоких толчков и ударов; как защищает младших, слишком юных для всего этого дерьма. Субин только отмалчивается и старается показать себя полезным на показательных боях, чтобы его в лишний раз не журили. Он хочет тишины.       — Ишь, чего захотел. Меч тебе чем не угодил?       Субин украдкой поглядывает на Ёнджуна и видит, как неумело тот держит оружие. В собственных руках меч кажется таким привычным предметом, что это даже пугает. Нет ощущения инородности или отторжения — клинок словно всегда был с ним. Он на подсознательном уровне знает, как его покрутить, перекинуть, повертеть; чувствует нутром, в какую сторону и под каким градусом наклонить; интуитивно понимает, в какую стойку встать.       Страшно. Неужели он — прирождённый убийца?       Этого ведь не может быть. Не может же? Он не убийца.       — Я не могу с мечом, — говорит Ёнджун ровно, без дрожи в голосе, — дайте мне другое оружие, и я буду гораздо полезнее.       Офицер насмешливо хмыкает.       — Или избавимся от тебя и не будем заморачиваться, а? Ты тут права не качай, пацан. Дали меч — учись, даже если расшибёшься.       Ёнджун хмурится. Но молчит. Субин мысленно его благодарит — вновь видеть красную от ударов спину под покровом ночи совсем не хочется. Слушать его тихий голос и уверенное «я не сломаюсь» — тоже не хочется. Ведь от такого ломается уже сам Субин.       В итоге у Ёнджуна действительно никак не ладится с мечом. Он случайно режется несколько раз, задевает других и бесится, поджимая губы. У него на самом деле очень гибкое и пластичное тело: Ёнджун запросто уворачивается от любых атак, будто может предвидеть их, и так же легко контратакует, используя всё, что есть под рукой. Он идеален для разведки, работы в подполье и сбора информации. Ему не нужно убивать в открытую, у всех на виду и с долгим боем.       Офицер нечитаемым взглядом наблюдает за Ёнджуном, а у Субина внутренности холодеют от предположений. Только бы не побили. Лишь бы не заперли без еды и воды.       — Сходи на склад, возьми что-нибудь другое. Тронешь остальные вещи — ты труп, понял?       Мальчики удивлённо охают. Субин хмурится. В воздухе повисает напряжение — никто не стремится нарушить тишину. Колкие мурашки покрывают кожу, а волосы на затылке встают дыбом. Он понятия не имеет, чем вызвана такая реакция, но не может контролировать происходящее.       Ёнджун кивает, поразительно легко — на пятках — разворачивается и бесшумной поступью направляется к складу. Субин смотрит ему в спину и искренне не понимает, откуда в таком хрупком и худощавом теле столько бесстрашия. Они не то чтобы общаются — только делят комнату и несколько секретов. Может, ещё пару бессонных ночей с кошмарами. Субин едва вернулся в строй после первого убийства: голубые глаза молодой жены убитого чиновника, наполненные слезами отчаяния, никак не покинут сознание. С Ёнджуном в этом плане легче. С Ёнджуном не чувствуешь себя жалким.       Потому что он не жалеет.       Всё, что Субин получил, когда расплакался из-за кошмара, — молчаливое присутствие, лёгкое поглаживание по спине, ноль осуждения и жалости. Ёнджун лишь прошептал, что он не виноват. Непонятно даже, отчего тогда Субин зарыдал сильнее: от искреннего «ты не виноват» или отсутствия банального «всё будет хорошо». Ёнджун никогда не говорил того, во что не верил.       Они правда не смогли подружиться.       Субин боится чувств, которые в нём расцветают.       Ёнджун возвращается с парными кинжалами — короткими, но острыми. Офицер придирчиво рассматривает его и подзывает пальцем, на что тот безоговорочно подчиняется. Не проходит и трёх секунд, как мужчина замахивается собственной саблей, поднимая пыльную завесу. Воздух рассекает свистящий звук и чужой дрожащий вздох. Когда пыль рассеивается, перед их глазами предстаёт удивительная картина: тяжело дышащий Ёнджун с затуманенным взглядом; офицер, смотрящий на него с едва заметной ухмылкой; парные кинжалы, заблокировавшие саблю.       Ёнджун, среагировавший на атаку.       Ёнджун, противостоявший офицеру.       Субин молится, чтобы такого больше не повторилось.

***

      Запах горелого удушает, дым застилает глаза и заставляет их слезиться. Субин сидит на коленях, передаёт старшему майору макулатуру и смотрит, как пламя проглатывает вещи. Среди стопки он видит ручные открытки с аккуратным — родительским — почерком, самостоятельно связанную тёплую одежду, обёртку дорогого шоколада, зелёный шарф. На фоне слышатся хныканье, плач, крики мольбы и вой. Субин не знает, кто именно вопит, но этому человеку лучше прекратить: майоры могут разозлиться. А они никого не жалеют. Языки пламени поглощают каждый участок, ничего не щадя, и он впервые чувствует облегчение.       У него нет семьи, чьи подарки пришлось бы беспощадно сжигать.       Ёнджун безразлично подкидывает дрова в другой костёр, пустым взглядом смотрит на огонь и замирает. Субин отслеживает дрожание его пальцев, не понимая причины. У него ведь тоже никого нет. Почему тогда расстраивается?       Слова застревают в горле, когда в Ёнджуна вцепляется новенький мальчик.       — Верни! — вопит он, пытаясь дотянуться до костра через чужие сильные руки. — Отдай! Это моё! — Мальчик плачет, скулит, задыхается и захлёбывается слезами, но продолжает брыкаться. — Мама! Это мне отправила мама! — срывающимся голосом кричит он, затем беспомощно оседает на землю, когда письмо догорает. — Пожалуйста…       Мама.       Родитель.       Семья?       Субин поджимает губы, прикрывает глаза и пытается восстановить дыхание. В следующую секунду он видит Ёнджуна, обнимающего новенького с раскаянием на лице. Тот ответно цепляется, прячется в вороте потрёпанного плаща с пятнами засохшей крови и ревёт пуще прежнего. Совсем себя не сдерживает: срывает голос, сжимает ткань до глухого треска, кричит что-то обвинительное. Ёнджун ему что-то шепчет, и это на удивление срабатывает. Плач постепенно стихает — лишь отрывистое икание свидетельствует об истерике.       Теперь Субин понимает.       У Ёнджуна никого нет, он ничего не получил, но расстроился не из-за этого. Ёнджун видел письма, видел любовь родителя, испаряющуюся в пламени — он знал, что чужое сердце будет болеть.       Поэтому его собственное заболело раньше.

***

      Субин терпеть не может дежурство по очень простой причине: приходится оставаться один на один со случайным учащимся и уживаться с его присутствием целый день в замкнутом пространстве. На дежурство по внешней территории их ещё не отправляют — недостаточно опыта.       Затхлая столовая отравляет организм своей сыростью, мешает дышать и вызывает рвотные позывы. Субину никогда здесь не нравилось, но оставаться голодным хотелось меньше всего. Мутный свет тусклых ламп едва разгоняет сумрак, стены покрыты потёками влаги и неудачно скрытыми трещинами. Посуда на облезлых от времени и грубых рук столиках слабо отражает свет, скользящий по угрюмым стенам. В углу, где стоит старый шкаф с запасами, мерцают фляги и банки с чем-то невыразимо пресным.       Субин морщится, ощущая, как кислый воздух ложится на неприкрытую кожу. Неприятное покалывание не сравнится со ступором от вида крови, но мурашки всё равно пробегают по спине. Если ему достанется какой-нибудь непроходимый лентяй, он точно…       — Субин?       Это даже хуже.       Ёнджун улыбается ему, щуря глаза, и внутри вновь что-то переворачивается. Слишком знакомая картина, слишком знакомые ощущения, слишком острое чувство дежавю. Когда это закончится?       — Начни с левого стола. Я закончу здесь, — кидает Субин, пытаясь звучать ровно и незаинтересованно. Судя по чужой вздёрнутой брови, актёр из него так себе.       — Я тебя как-то обидел? — спрашивает Ёнджун полтора часа спустя, вводя его в ступор.       — Нет. С чего ты взял?       — Ведёшь себя странно. Относишься ко мне так, будто я тикающая бомба.       Субину пятнадцать, когда он впервые сталкивается с концептом: «Взрослые решают проблемы разговором».       Ни черта решить не получается, ведь он сам не знает, в чём конкретно заключается проблема. И вот как такое объяснить?       — Ты меня просто нервируешь, когда рядом.       Ёнджун удивлённо хлопает глазами, наклоняет голову набок и окидывает внимательным взглядом. Пальцы против воли немеют, тело вновь посылает странные сигналы.       — Ощущение, словно мы знали друг друга раньше, да? — шепчет Ёнджун доверительно, точно делясь чем-то сокровенным.       Сердце пропускает удар.       — Да, — хрипло роняет Субин, неосознанно сделав шаг вперёд, — да, именно. Я смотрю на тебя, и всё внутри кричит, что знает тебя.       Ёнджун щурится.       — Дай руку.       — А? — тупо переспрашивает Субин, замерев.       — Руку протяни.       Он неуверенно заминается, но всё же вытягивает руку, ожидая дальнейших действий. Ёнджун подходит ближе, под внимательным взглядом высвобождает ладонь из чёрных перчаток и прислоняет внутренней стороной к его. Тепло молниеносно распространяется по коже, втекает внутрь и заменяет кровь в венах, поднимается выше и бьёт прямо в мозг. Субин испускает дрожащий выдох, смотрит на их руки и, не отдавая себе отчёта, сцепляет в замок, крепко обхватывая пальцами чужие костяшки. Сердце кричит, сумасшедше мечется в груди и стучит в ушах. Впервые всё ощущается так, будто стоит на своих местах. Правильно.       — Да… — шепчет Ёнджун, сжимая его руку в ответ. — Что-то в этом определённо есть.       Субину пятнадцать, когда он начинает подозревать существование параллельных вселенных.

***

      Субину семнадцать, когда он впервые посещает город просто так. Нет никаких заказов, миссий, расследований, сбора информации или слежки. Он внимательно оглядывает каждый переулок, словно не учил их наизусть перед подпольными операциями. Днём всё выглядит совсем не так, как ночью: вместо пьяных дебоширов гуляют молодожёны; красного цвета вывески над зданиями не мерещатся пятнами крови; крики ужаса заменяются громким заливистым смехом; запах гари уступает место аппетитному аромату жареной рыбы. Субин с распахнутыми глазами смотрит на всех и вся, пытаясь запомнить как можно больше. Чем занимаются обычные люди? Что любят? Во что верят?       Это маленькая поблажка перед их конечной целью. Вышестоящие командиры разрабатывают план по нападению на соседнюю империю, и сегодняшний день — маленький подарок перед неизбежным. Неизвестно, кто останется жив, но даже так спокойной жизни не видать: их продадут в рабство или расчленят. Субин прекрасно понимает своё положение, ничего не предпринимает и брыкаться, в общем-то, не собирается. В отличие от кое-кого.       — Может, карамельное яблоко на палочке купим? Так сладко пахнет, — мечтательным тоном тянет Ёнджун, усмехаясь на раздражённый взгляд.       Ему, кстати, уже восемнадцать.       — У тебя нет денег.       — Зато у тебя есть.       Субин закатывает глаза. Они стали непозволительно близки за последние годы: к секретам и ночным кошмарам добавились объятия и разговоры по душам. Ёнджун — тот человек, которому не страшно раскрыть самую страшную тайну и сознаться в самом тяжёлом проступке. Рядом с ним Субин чувствует себя на своём месте, в своём теле; он просто знает, что никому, кроме Ёнджуна, довериться никогда не сможет. Нахождение с ним по сей день шевелит что-то внутри, переворачивает органы и посылает какие-то непонятные сигналы мозгу, будто пытаясь предупредить. Или намекнуть. Или заставить вспомнить. Субин не понимает, как с этим справляться, но у него и возможности нет. Главное ведь, что Ёнджун рядом, правда? Только это имеет значение.       — А я ведь сбегал после отбоя, чтобы купить тебе лекарства, когда ты болел, — наигранно обиженно говорит Ёнджун, драматично тяжело вздохнув. — Такова твоя благодарность?       Воспоминания о том дне мгновенно затапливают сознание: жар, распространяющийся по всему телу; невыносимое головокружение и поплывшее зрение; раздирающий горло влажный кашель; нехватка воздуха и пульсация в висках; размытый образ бабушки под веками и её звенящий голос в ушах. Субину никогда не было так плохо, как в те моменты. Он плакал, хныкал, что-то неразборчиво шептал и цеплялся за смятую, мокрую от пота постель, умоляя бабушку не уходить. Во рту тогда было ужасно кисло — на секунду Субин подумал, что это вкус забытых апельсинов.       Ёнджун вскочил как ошпаренный, взволнованно тряс за плечи и настойчиво пытался дозваться, обратить на себя внимание, помочь. Субин помнит, какими яркими были его глаза и каким холодным оттенком блестели волосы под светом луны. Он казался нереальным, мистическим, нечеловечным. Наверное, именно это выдернуло Субина из бреда и вернуло в реальность, где было ещё больнее, чем в галлюцинациях. Ёнджун завернул его в два тонких одеяла: своё и Субина, перед этим закутав в военную форму, и натянул на голову невесть откуда взявшуюся шапку. Он что-то ему говорил, моментами проводил холодными руками по волосам, а ещё заглядывал в глаза, чтобы поймать взгляд и вернуть фокус.       Субин не заметил, как Ёнджун выпрыгнул из окна и сбежал из общежития. Когда он понял, было слишком поздно — не гнаться же ему за ним.       В итоге Ёнджун просидел с ним всю ночь, пичкал невкусными лекарствами и поил травяным чаем, который Субин всегда хотел в тайне попробовать. Ему в жизни доводилось пробовать только воду, болотную воду, дождевую воду и клейкий рис. Он даже не задавался вопросом, откуда у него деньги на всё это. Сейчас тоже не спрашивает.       — Ладно, где эти яблоки?       Ёнджун хитро щурится.       — Давай завтра вечером посмотрим на фейерверки? — предлагает Ёнджун часами позже в таверне, попивая клюквенный сок.       Клюквенный сок есть, а апельсинового нет.       — Завтра? — с неверием в голосе переспрашивает Субин, нахмурившись. — Не уверен, что у нас будет время.       Завтра у них по планам объявление войны и завоевание земель. Да, они точно будут слегка заняты.       — Мы не будем праздновать твой день рождения на поле боя, — угрюмо кидает Ёнджун, его обманчиво весёлое настроение вмиг испаряется.       Субин слабо улыбается, опускает взгляд и теребит браслет, подаренный им же на прошлый день рождения. Обычный незамысловатый узор из красных ниток с маленьким чёрным камушком в центре. Он смотрит на своё запястье и не чувствует тошноты, всегда появляющейся при виде красного цвета. Теперь это ассоциируется с Ёнджуном.       Неважно, что чаще всего его волосы впитывают кровь павших в неравном бою чиновников.       — Если выживу, — начинает Субин тихо, поднимая взгляд, — давай посмотрим на фейерверки.

***

      Армия Эллеон насчитывает около сорока тысяч человек, собранных со всех концов империи. В первой шеренге — девять тысяч воинов, вооружённых круглыми щитами и длинными копьями. Это профессиональные солдаты, хорошо обученные и натренированные; они выстраиваются для боя в фалангу глубиной в шестнадцать шеренг. Строй представляет собой сплошную стену из железных наконечников копий и является неудержимым. Пехотой командует герцог северных земель, имя которого Субин, к большому стыду, не знает. С другой стороны синхронным шагом топают двенадцать тысяч солдат под командованием молодого генерала-простолюдина. Субин только недавно узнал, что в их империи есть мастер меча. Всего лишь двадцатилетний мастер меча старше его на каких-то два года.       Он знает строение армии наизусть — инструктаж от офицеров невозможно забыть, — но всё равно оглядывает каждую фалангу, бросает короткий взгляд на тыл, пересчитывает шеренги и выискивает медицинскую базу. Мандраж не отпускает, настойчиво туманит сознание и вызывает дрожь в конечностях. Предчувствие молчит. Ему не кажется, что жизнь сегодня оборвётся — это пугает больше всего. Что Субину делать, если он не умрёт в битве за империю? Разве есть хоть что-нибудь помимо годами забиваемой в голову цели, ради чего нужно жить?       Ёнджун за непреодолимыми метрами улыбается ему открыто, смело, обнадёживающе, несмотря на то, что взгляд горит ледяной серьёзностью и решимостью. Он поднимает левую руку, приковывая глаза Субина к запястью. Ему не нужны слова, чтобы понять.       Браслет из красных ниток на собственном запястье держится крепко — точно не отлетит во время активных действий. Сердце стучит стабильно громко и быстро; всё, что они пережили до этого, через что прошли сквозь слёзы и пот, — лишь для этого момента. Их тренировали, обучали, изолировали от других, ломали и перестраивали ради этой миссии. Никому нет дела до обычных рядовых солдат: умрут они или нет, сбегут или продадутся в рабство — какая разница? Всё внимание приковано к полководцам — великим и сильным, видным и властным. Субин это прекрасно понимает, ему не обидно. Он не сетует на несправедливость, не плюётся ядом под покровом ночи в общей комнате с другими мальчиками, не плачет по своей старой жизни, где всё было хорошо.       У него никогда ничего не было хорошо.       Только в последние годы душа желает одного — простого, скромного, но такого нужного для счастья.       «Прошу, если меня кто-нибудь слышит, пусть Ёнджун будет в порядке».       Несносное, пламенное воплощение хаоса в теле простого человека с калейдоскопом шрамов и добрейшим сердцем из всех, кого Субин видел. Ёнджун — тот, кто заслуживает спокойствия и ясного неба над головой, мирной жизни и близких людей рядом. Ему не место на поле боя.       Непослушные мысли выметаются громким голосом полководца, приказывающего жителям сдаться и открыть им ворота. Солдаты уже выстроились перед ними, готовые в любой момент выбить ворота по первому приказу главнокомандующего. На той стороне висит тишина, после которой сотни стрел заполняют голубое небо.       Таков их ответ.       Крики сокомандников отдаются ноющей пульсацией в ушах, копьё в руках дрожит, ноги переставляются сами, ведомые толчками сзади. Субин судорожно вдыхает, ощущает запах крови, гари, солёного моря за блокадами; на подкорке сознания думает, что не хочет быть здесь.       Острие копья плавно входит в чужую плоть, кровь брызжет во все стороны, попадает на его щёку и раскалённым железом жжёт кожу. Дыхание сбивается, вздохи застревают в горле вместе с гарью, зрение застилается высокой стеной серого дыма. Субин убивает, убивает, убивает. Уклоняется от чужих мечей, режет глотки, целится в глаза, игнорирует вопли, сбрасывает с себя настойчивые руки, пинает под колени, разбивает черепа.       Ему так сильно и невыносимо больно, когда он слышит душераздирающие крики, мольбы, плач и вой. Ему так больно, когда люди обнимают мёртвые тела своих близких и смотрят на него снизу вверх со слезами на глазах. Ему так чертовски больно, когда слух улавливает сдавленное «монстр». Ему так больно воевать.       — Рядовой, живо взял в руки стрелы! Убери их главнокомандующего!       Субин выныривает из потока, оборачивается на голос и видит родные, слегка подпалённые красные волосы. Сердце успокаивается, удушающие мысли испаряются, стоит только встретиться взглядом с Ёнджуном. Он посылает ему улыбку, но сразу отворачивается и натягивает стрелу, прицеливаясь. Проходит секунда. Свистящий звук разрезает воздух, кровь брызжет и капает на землю.       Вражеские войска лишаются главнокомандующего.       Ёнджун пригибается, крепче перехватывает лук и бежит к крепостной стене с лучшим обзором. Он без слов и приказов понимает, чего от него хочет полководец.       Субин продолжает отбиваться от ударов, проходит дальше — всё ближе к центру, убивая всех на пути. Одежда полностью пропитывается кровью, во рту присутствует кислый привкус гари, глаза слезятся от дыма. Он пересекает попытку солдата использовать требушет, толкает его назад и вонзает копьё в живот, даже не взглянув на перекошенное от боли лицо.       Взгляд неосознанно возвращается к Ёнджуну на вышке стены, который уже успел перебить местных лучников и теперь маскируется под них, по-тихому убивая вражеских солдат. Он помогает им с тыла, облегчая основное сражение.       Субин засматривается, вовремя не отводит взгляд, за что получает мощнейший удар в душу.       Свист.       Зловещий, короткий, пронизывающий.       Время, словно послушное зверьё, пригибается и застывает в ожидании.       Субин не сразу понимает, что произошло. Видит, как что-то бьёт по чужой груди. Затем понимает, что это стрела. Он приглядывается и замечает древко стрелы, торчащее из груди. Капли стекают по древку, окрашивая его в красный. Стрела-грудь-кровь.       Стрела-грудь-кровь.       Стрела-грудь-кровь.       Стрела-грудь-кровь.       Рука, дрожащая и окровавленная, хватает стрелу, но не может вытащить её. Ёнджун пошатывается, неряшливо падает на колени и выплёвывает сгусток крови. Субин падает вместе с ним. Когда чужие глаза находят его в этой огромной толпе, Субин начинает задыхаться. Во взгляде застывает что-то невыразимое — тепло, прощание, любовь. Субин чувствует, как собственное сердце пронизывают.       Он отбрасывает копьё, мчится к крепостной стене, расталкивает всех на пути: своих, чужих, невинных, отчаянных. Субин плачет, хлюпает носом, спотыкается и снова падает. Раздирает кожу на ладонях и коленях, но встаёт и бежит дальше, не в силах остановить поток слёз. Кто-то целится в него мечом, пытается задеть клинком и отбросить назад. Субин мимолётно отмечает, что разбил череп этому кому-то, и продолжает карабкаться на стену. Отчаянный, потерянный, брошенный, лишённый.       Бездыханное тело с торчащим древком одиноко лежит на земле, красные волосы не кажутся такими яркими и пламенными, как несколько минут назад.       Субин вопит.       На коленях подползает к Ёнджуну, накрывает его тело своим, продолжая рвать глотку. Трясущимися руками зарывается в красные волосы и поднимает голову, затем прижимает её к груди, где болезненно бьётся сердце.       Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет.       Субин вновь кричит, впервые за несколько лет плачет, глотает запах крови и гари, роняет слёзы на чужие щёки.       Лицо Ёнджуна бесстрастное, безжизненное, бледное. Пятна засохшей крови бельмом отпечатываются на лбу и подбородке, посиневшие губы слегка приоткрыты, но воздух в лёгкие не поступает. Он не дышит.       Мир раскалывается. Всё, что было до этого — шум битвы, звон мечей, крики умирающих — вдруг становится далёким, приглушённым, будто размытым в воде. Субин задыхается, давится противным воздухом, крепче прижимает к себе бездыханное тело и сам умирает.       Субин склоняется, впечатывается губами в чужие и замирает на несколько секунд. Отстраняется.       — Пожалуйста.       Вновь склоняется и целует.       — Молю, Ёнджун.       Задыхается, склоняется, снова целует.       — Не оставляй меня!       Вопит, задыхается, склоняется и целует.       — Ты обещал!       Кричит, плачет, задыхается, склоняется и прижимается к его губам, на этот раз не отстраняясь.       Субин обнимает Ёнджуна всем телом и в бесчисленный раз рвёт глотку отчаянным воплем.       Голос резко обрывается и стихает, когда его отбрасывает какая-то сила назад. Он ничего не понимает, но также перестаёт что-либо чувствовать. Боль резко отступает, мир перед глазами подозрительно теряет краски и темнеет, а конечности стремительно слабеют. Субин всё равно продолжает прижимать Ёнджуна к груди, но не может помешать собственному телу завалиться в сторону. Глаза сами закатываются, и взгляд успевает зацепиться за коричневое перо наконечника.       Вот оно что. Со лба торчит древко стрелы, пуская кровь по лицу и застилая ею взор.       Значит, смерть настигает его так.       Субину восемнадцать, когда он теряет самого дорого человека.       Субину восемнадцать, когда он умирает на поле боя в обнимку с Ёнджуном — самым дорогим человеком.       Субин не празднует свой восемнадцатый день рождения и не смотрит на фейерверки с Ёнджуном.