Ленинградская симфония

Михаил провёл пальцем по пыльной крышке фортепиано. На ней остался след, чем-то отдалённо напоминавший очертания Фонтанки. — Всё не играешь? — спросил он, растирая грязь между большим и указательным. Александр вздохнул, поправил очки. — Всё недосуг. — Недосуг? — хмыкнул Михаил, ни капли не поверив. — Ходить по театрам тебе досуг, устраивать фестивали на Неве — тоже, а клавиши перебрать всё свободной минутки нет? Действительно, не все выставки ведь ещё осмотрены. По третьему разу. — Чего ты пытаешься добиться? — Александр поджал губы. Ссориться со столицей не входило в его планы, однако тот заходил на территорию, куда Санкт-Петербург не пускал посторонних. Москве же никогда не было дела до искусства — он и Третьяковку собрал больше для статуса, чем от большой любви к картинам. Так к чему сейчас поднимать вопрос о простаивающем инструменте? Михаил сел в кресло, расслабленно кладя руки на подлокотники. Ему ещё бы табуретку под ноги — вылитый царь-батюшка вышел бы, и ничего, что одет по моде века двадцать первого. Натуру-то за белым воротничком не спрячешь и от многовековых замашек так просто не отделаешься. — Я бы послушал, — сказал он. — Ты здорово играл. Губы Александра истончились до едва зримой нити — фитиля бастионной пушки. Вот именно. «Играл». Прошедшее время. В то время, прошедшее без возврата, он душой и сердцем был отдан музыке. Совсем юнцом он с восхищением взирал на парады, слушая гордые звуки трубы и бой барабанов, которому вторил строевой шаг царских — императорских — полков. Возмужав, до утра пропадал на балах под стремительные вальсы и задорную мазурку, а театры посещал с той же регулярностью, что и высокие приёмы. Наблюдал, как расцветают таланты Глинки, Чайковского, Мусоргского — великих композиторов, а вместе с ними — музыкантов, исполнявших их бессмертные произведения. И сам Александр был первым среди них, легко наигрывая сложнейшие этюды и извлекая из рояльного чрева такие проникновенные звуки, что ещё пару минут после того, как последняя нота была сыграна, ему было сложно пошевелиться, выйти из транса, в который погружало его единение с мелодией. Это единение спасало его в годы революции. Слепо проводя по клавишам фортепиано, чудом уцелевшего в доме, где разворовали и растащили — национализировали — всё, что посчитали ценным, Александр на память играл музыку, которой больше не было места в новом мире. От музыки новой, громогласной и грубой, ему хотелось зажать уши. Однажды Михаил, выкроив свободную минутку в круговерти дел, которых после смены власти и возвращения статуса столицы у него стало как голодающих в Поволжье, принёс ему патефонную пластинку с записью «Весны священной». И когда Александр услышал первые ноты увертюры, слёзы сами покатились из глаз. Так много было этих слёз — за все потери и унижения, за всю боль и все предательства; так Петербург не плакал ни после выстрелов по Зимнему, ни после вестей о расстреле царской семьи. И только когда стихла музыка, кончились и слёзы. Прозревшим взглядом он глянул в зеркало, смиряясь с переменами, и впервые откликнулся, когда Москва позвал его новым именем — Ленинград. Вместе с прочими столичными привилегиями из его рук выскользнул и контроль над цензурой. Отныне награды и известность получало лишь то искусство, что нравилось Москве — а вкус у Михаила всегда был мещанским, на взгляд Александра. Однако он не сдавался, среди бесчисленного множества «мастеров» искал «творцов» — и с болью в сердце расставался с ними, когда те предпочитали ему столицу. Он не винил их — и с каждым уехавшим лишь больше ценил тех, кто оставался. Он не знал, что наступит год, когда, позабыв атеистические лозунги, он будет молиться, чтобы люди поскорее уехали из Ленинграда. Чтобы оставили его умирать в одиночестве — и выжили сами. Он не хотел смотреть, как они мучаются в городе, который из уютного дома превратился в ловушку. И старался быть ближе к ним — пока мог ещё стоять на ногах. Отдавал скудный паёк детям и разгребал завалы после бомбёжек. Ходил на дежурство в ночь — и там судьба свела его с Шостаковичем. Александру хватило одного взгляда на партитуру, которую тот захватил с собой, чтобы услышать мелодию ещё не рождённой симфонии — и влюбиться в неё. Завязался разговор — Дмитрий признался, что хотел посвятить новое сочинение Ленину, и это укололо уже привычной завистью. Столько всего советские люди посвятили своему вождю — памятники, улицы и целые города, весь Симбирск теперь — Ульяновск. Сам Александр — град не Петров, но Ленинов. Однако он сумел удержать в себе неуместную обиду; в сущности, ему не было дела до почивших. Гораздо важнее были живые. И если уж из-под руки Шостаковича выйдет очередное прославление Владимира Ильича — пусть. Главное, чтобы у него вышло закончить симфонию — и остались те, кто мог бы её услышать. Однако всё очень быстро выходило из-под контроля. Натиск немцев не ослабевал. Красная армия отступала. Блокада затягивала удавку вокруг ленинградовой шеи всё туже, а ночные налёты оставляли страшные раны на теле города. И посреди этого безумия Шостакович писал, не отрываясь, быстро и размашисто, и вот уже симфония разрослась на четыре части, и вот три из них были закончены едва ли не за месяц, и вот уже она была почти готова… Как вдруг он исчез. Взволнованный, Александр спрашивал — и ему ответили, что композитора вывезли с семьёй в Москву. Он должен был ощутить облегчение, но весть отозвалась в нём горечью — потому что он так и не услышал симфонии, которой тоже, вслед за Дмитрием, стал одержим. Александр жалел, что умрёт, так и не услышав её — умрёт взаправду, без пробуждения от кошмара, без второго шанса. Как умирают не города, но люди, и не останется даже руин — всё сотрут с лица земли, снесут, сожгут и разбомбят. Каждый раз, в голодном обмороке, с обмороженными руками и кровью на губах закрывая глаза, он боялся, что этот раз окажется последним. Пока однажды, открыв глаза, не услышал голос из репродуктора, раздающийся по всему городу и слышный даже за его пределами: — Симфония седьмая. Ленинградская. Александр вдохнул глубже, когда оркестр исполнил первые ноты — он узнал их. Пошатываясь, смог встать на ослабевшие ноги и выглянуть в окно. Небо над Ленинградом стало безоблачно-синим; впервые за долгие месяцы Александр поднял голову без страха разглядеть на нём приближающиеся чёрные точки. Перебирая пальцами по раскрошившейся кирпичной кладке, он пропускал через себя каждый звук симфонии, отчаянно и жадно. Она лилась над городом, как дождь над обречённой пустыней, пробуждая его ото сна. Доказывала городу — и тем, кто жаждал его гибели, — что Ленинград, вопреки всем их стараниям, всё ещё жив. Однако, даже выжив, он уже не мог играть после войны, как прежде. Михаил всё выжидал, переводя взгляд с него на фортепиано. Закатив глаза, Александр сдался, выкатил табурет с круглым сидением, повертел его, подстраивая под высоту инструмента, и, сев, снял крышку. На пробу отыграл гамму и поморщился — конечно же, фортепиано успело расстроиться. Тем лучше. Послушает Михаил с минуту такую какофонию — и сразу у него отпадёт тяга к музыке. Для разминки Александр исполнил «Собачий вальс». Уловил лёгкую усмешку сзади — не поворачиваясь, догадывался, что Михаила повеселило это ребячество. Затем перешёл к Чайковскому, наиграл что-то из «Щелкунчика», перескакивая с одной мелодии на другую — ему не нравилось, как выходило. Ломанно и скомканно, где-то он проскакивал ноты, а где-то излишне замедлялся, забывая темп. Перешёл к Римскому-Корсакову — стало только хуже. На «Картинках с выставки» он всё-таки не выдержал. — Нет, — Александр одёрнул руки, словно клавиши всё это время жгли ему пальцы, и захлопнул крышку. — Я так не могу. Я слышу, что сбиваюсь с ритма, и не могу так. — Можно же использовать ме… — опомнившись, Михаил осёкся на полуслове. Александр обернулся, с вызовом глянул на него из-под очков. — Ну, что же ты предлагаешь? Договаривай. Он успел увидеть растерянность на лице Михаила. Как быстро захлопнулся его рот, как в сторону побежал взгляд, прежде чем вернуться и осмелиться вновь посмотреть в глаза Петербургу. Кулаки разжались, вновь легли на подлокотники. Отпираться смысла не было, и Михаил сдержанно выдохнул: — Метроном. — Спасибо за совет, дорогой Михаил Юрьевич, — не замечая, Александр принялся нервно постукивать кончиками пальцев по крышке фортепиано. — Очень ценный совет, непременно приму к сведению. Стук-стук-стук. Целую ночь — стук-стук-стук. Режет на тонкие ломти минуту за минутой, час за часом. Стук-стук-стук. «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Стук-стук-стук. Вместо ударов сердца — стрелка метронома, туда-сюда, туда-сюда. И когда нет сил держать глаза открытыми, когда луна и звёзды скрываются за тучами, в самый тёмный час — стук-стук-стук-стук-стук-стук гул вой в укрытие в укрытие свист грохот скорее скорее взрыв взрыв больно больно больно-больно-больно- Александр моргнул, когда чужая ладонь легла поверх его собственной на крышке фортепиано. Стук прекратился. Он поднял взгляд на Михаила — очки сползли на нос, однако тот стоял едва ли не вплотную, и даже лёгкая близорукость — отпечаток революции — не помешала разглядеть тень сочувствия на лице города, который привык слезам не верить. Александр вдруг вспомнил, как когда-то давно он, ещё совсем мальчишка, едва вышедший из-под опеки Петра, с восхищением спрашивал у Михаила о победе над Золотой Ордой, а тот отвечал лишь жутким, опричным взглядом и молчанием, пренебрежительным, унизительным, с оттенком «да что ты понимаешь, малявка». Теперь Петербург понимал. И тоже молчал, без слов разделяя их общую истину — о том, какой ценой даётся победа. Как иронично, что эта истина открылась ему уже в то время, когда он утратил столичный венец. Эта война на многих оставила свой след. Особенно досталось Григорию — встретив его после снятия блокады, Александр ужаснулся тому, как нещадно всё тело Сталинграда было перепахано рубцами. Сам же Петербург бросил все силы на реставрацию — чтобы соответствовать званию культурной столицы, чтобы выглядеть с иголочки, чтобы за парадным блеском скрыть все выщербины и воронки… и всё равно такие сущие мелочи, как стук метронома, выбивали из колеи, отбрасывая на исходные позиции, в холодное бомбоубежище под раскалывающимся небом. Михаил отпустил и вернулся в кресло. Александр, в который раз поправив очки, вернулся мыслями в настоящее. — Сыграй её — попросил Михаил. — Всё равно, как. — Мне не всё равно, — ладонь на крышке фортепиано превратилась в кулак. — Это твоя симфония. Ты не способен сыграть её плохо, Саш. С минуту тишина прерывалась лишь шумом от изредка проезжавших по набережной автомобилей. А затем, отвернувшись от Михаила, Александр откинул крышку. Тронул клавиши — и пальцы словно бы сами встали на нужные аккорды. Начал неуверенно, морщился от диссонансных звуков расстроенного инструмента и собственных ошибок, но больше не останавливался. Иногда торопился, вдавливал белые с таким напором, что впору остаться бы трещинам — квартира наполнялась звуками неминуемой угрозы и отчаянной борьбы, и в тот момент, когда казалось, что Петербург вновь не выдержит, он зажмурился и продолжил по памяти — вывел мелодию на подъём, на раскатистое обещание триумфа, на торжество вопреки. Под звуки Седьмой — Ленинградской — симфонии доказывал всему миру — и самому себе, — что Санкт-Петербург, вопреки всем ужасам прошлого, всё ещё жив.