твой танец не знает моральных границ.

В лифте дорогого отеля играет спокойная, расслабляющая музыка. Она настолько тихая и ненавязчивая, что её нельзя счесть хотя бы на толику раздражающей. На душе у Олега полное умиротворение. Прямо сейчас он возвращается от очередного врача психиатра, который, как и ещё с десяток его коллег из разных городов и даже стран, в один голос заверяет, что с Разумовским всё действительно в порядке и поводов для беспокойства нет. Конечно, анамнез Серёжи звучит до безумия неправдоподобно, но разве брюнет может с ним спорить? Тем более после всего, что он видел в Сибири. Своими собственными глазами, между прочим, наблюдал. Может и вправду всё осталось позади и волноваться не о чем? В конце концов, рыжеволосый осознаёт свои былые, непростительные ошибки и даже, насколько может судить Волков, раскаивается. Олег тяжело вздыхает в ожидании. Он никуда не торопится, хотя мужчина вовсе не прочь вернуться в номер, который они делят с Разумовским вот уже несколько дней. Брюнет кидает незамысловатый взгляд на простое, но довольно богатое убранство лифта. Позолоченные двери и такие же поручни для людей с ограниченными возможностями. Большое зеркало на задней стенке. Деликатно поблёскивающий узорчатый ковёр и небольшая панель с кнопками, экраном и динамиком. Наконец, лифт останавливается с лёгким качком и сообщает о том, на какой этаж мужчина прибыл. Ожидая, пока двери откроются, Волков слегка устало переминается с ноги на ногу и смотрит вверх — на небольшую лампу с красивым плафоном а-ля витраж. Выглядит как небольшая, сияющая изнутри, конфета в медной обёртке. Сказать честно, Олег верил другу не до конца. Конечно, он старался так сильно, как только мог, но плечо беспощадно ныло на погоду, а голос не планировал восстанавливаться, будто намеренно тыкая носом и напоминая о том, что может произойти, если вновь довериться Разумовскому слишком сильно. Однако, брюнет также не мог отрицать того факта, что потерянный, болезненный вид Серёжи во время реабилитации заставлял его сердце как-то по-особенному сжиматься. Да, возможно рыжеволосый убил слишком много невинных людей, и ещё большее количество душ оставил глубоко несчастными. Взять хотя бы людей, чьи родные и близкие погибли в его терактах. Да взять хотя бы Игоря Грома. И да, возможно, он не заслуживал никакого прощения, как бы сильно не каялся и не пытался замолить свои грехи. Но ведь у него нет никого ближе Олега. А у самого Олега нет никого, кроме него. Брюнет, вероятно, прекрасно осведомлён о том, что его ждёт, если он останется, но ему кажется, что он достаточно подготовлен к любому сюрпризу, что может преподнести ему Разумовский. В этот раз он будет умнее, в этот раз он не будет доверять так слепо. В этот раз всё пойдёт куда лучше. Более того, исчезла не только «птица», но и «тряпка». Рыжеволосый казался таким, каким был всегда. Ну… До ухода Волкова в армию. Таким, каким он был в школьные и студенческие годы. В меру уверенным, в меру решительным, в меру социально опасным. Мужчина бы точно не стал стрелять в безоружных. Теперь он бы точно не стал раскидываться немотивированной, для здорового разума, жестокостью ради мести или одной из своих якобы альтруистических целей. Это всё вина «птицы». Да, однозначно. По крайней мере, так всегда казалось Олегу. Он и представить не мог, что первый свой «страшный поступок» Серёжа совершил почти что на его глазах в, таком далёком сейчас, отрочестве. Двери открылись с тихим звоном, и брюнет вышел из лифта. Он направился вправо, теперь следуя в самый конец длинного, пустого коридора. Через каждые два метра на потолке висели плафоны, идентичные светильнику в лифте. Друг за другом, непрерывной чредой, следовали довольно крепкие на вид дубовые двери с электронными замками. Ну такими, к которым нужно прикладывать карточку. Шаги заглушались багровым ковром с золотистой россыпью узоров. Хотя коридор и чем-то напоминал локацию из Кубриковского «Сияния», ничего сказать было нельзя, у Разумовского однозначно был хороший, пусть и немного вычурный, вкус. Волков столкнулся с шикарными заморочками Серёжи уже после того, как вернулся. До этого на подобные вещи попросту не было средств. И теперь его искренне забавляла мысль о том, что это настоящий стиль рыжеволосого, а не что-то, чего хотела бы «птица», подобно жадной вороне, падкой на всё, что блестит и лежит неровно. Олег неторопливо достал из заднего кармана брюк ключ-карту и приложил её к замку. По коридору разлетелся тихий писк, значительно заглушаемый длинным ковром и виниловыми обоями. Красный индикатор на момент засиял салатово-зелёным, и мужчина немного поторопился с тем, чтобы вернуть карту в карман и войти в номер. Первым, что встретило Волкова, был шикарный вид из широких, панорамных окон на бескрайнюю солёную воду, уходящую за горизонт. Удивительно, но в столь раннее время их комната находилась на теневой стороне и поэтому просторная гостиная не была потревожена раздражающими, горячими лучами. Вода была спокойной, на улице практически не было ветра, но с береговой линии всё равно навевало лёгкой прохладой. На горизонте даже нельзя было увидеть шумные кораблики, любезно подпирающие своими высокими мачтами кучевые белоснежные облака. Вторым, что встретило Олега, был странный металлический запах. Мужчина не мог уловить его настолько, чтобы всерьёз задуматься о его природе. Но этого аромата хватило ровно настолько, чтобы возбудить память брюнета о его прошлой работе. Он хорошо знал этот запах. Такой терпкий, прохладный, тошнотворный. В воздухе будто бы смешивался аромат кровяных колбасок и железа. Ладони сиюминутно покрылись неприятным, липким потом. Кончики пальцев тревожно покалывало, когда брюнет разувался и оглядывал каждую часть номера, на которую может упасть глаз, когда ты стоишь на коврике при входе. И наконец, Волкова встретила какая-то смущающая пустота. Разумовский точно должен быть здесь. Он обещал не ходить куда-либо без сопровождения Олега. Мужчина так не хотел, чтобы договорённость между ними была нарушена. Он всем сердцем не желал разочаровываться и проходить всё снова. Недоверие, сомнения, даже в какой-то степени страх. Брюнет вздохнул и прошёл внутрь помещения, намереваясь найти рыжеволосого. Он завернул за угол и оглядел крохотную кухню, смежную с гостиной. Никого. Дверь в спальню была приоткрыта, но мужчина знал, что Серёжа не может спать в такое время. Он встал с постели ещё до того, как ушёл Волков, и у него не было реального основания в неё вернуться. Он не делал так никогда. — Серый? — настолько громко, насколько это возможно с нарушением работы голосовых связок. Олег замер и прислушался. Ответа не последовало. Но вот оно. Из ванной доносился весьма мощный, заглушённый плотно закрытой дверью, плеск воды. Брюнет тут же направился туда. В действительности он не думал о том, что может смутить Разумовского, просто вломясь к нему, если тот принимает душ. Однако в данный момент найти рыжеволосого было чем-то гораздо более приоритетным, чем какое-то там смущение. Тем более, Волков неоднократно видел мужчину полностью обнажённым. Олег распахнул дверь, ожидая увидеть всё, что угодно. Тем более, учитывая тот факт, что металлический запах в этой части номера, около спальни и ванной, стал настолько очевидным, что его тяжело было списать на еду или что-то, что надуло с улицы. Брюнет, чёрт тебя дери, знал слишком много о природе этого запаха. Чего Волков в действительности не ожидал, так это увидеть картину, которая предстала перед ним, когда дверь была распахнута. Разумовский стоял там. Совершенно целый и невредимый. На нём, как и раньше, была его белая домашняя футболка и пижамные штаны. Мужчина педантично и как-то слишком остервенело тёр руки под горячей водой. Настолько горячей, что зеркало запотело, будто кто-то принимал душ всего пару минуту назад. Комната пропахла сладковатым запахом мыла для рук. Он что, намыливал, тёр и вновь смывал пену несколько раз подряд? От каждого нового движения распущенные ярко-медные волосы плавно покачивались. Лицо Серёжи, покрасневшее, покрытое лёгкой испариной и еле отражающееся в запотевшем зеркале, не выказывало никаких особенных эмоций. Разве что по тонким, до бела сжатым, губам можно было понять, что чувствует он себя, мягко говоря, напряжённым. — Серый? — уже тише, но не менее обеспокоенно позвал Олег. Наверное, психиатры были не столь компетентны, раз посчитали, что этого человека можно счесть ментально здоровым. Это было странно и Волков никогда ранее не видел подобных приступов перфекционизма у друга. Но чем чёрт не шутит? В конце концов, Разумовский всего лишь моет руки. Вреда от этого не будет точно. Он стоит здесь, в номере, как и обещал. Он выглядит невредимым, просто слегка обеспокоенным чем-то. Брюнет расспросит его, когда появится возможность. Ничего страшного. Но откуда этот мерзкий, плотоядный запах? — Серы-ы-ый? — ответа не последовало, и потому Олег повторил свою реплику, на этот раз вкладывая в голос немного силы. Серёжа вздрогнул и его нечитаемый взгляд опустился вниз, на покрасневшие руки, плавно шевелящиеся под струёй кипятка, подобно клубку змей. — М? — будто в пустоту спросил рыжеволосый. Волкова такой расклад заставил напрячься. Товарищ не был таким с момента… С момента, когда… О господи, с момента, когда казалось он искренне раскаивается во всём, что сотворила «птица». — Что ты делаешь? — брюнет скрестил руки на груди. Его голос теперь звучал куда напористее. — Я… — Разумовский осёкся. Он остановился, выключая, бьющую по мозгам, воду. И в номере стало совершенно тихо. Ни звуков с улицы, ни звуков соседей. Полный вакуум, прерываемый лишь шумом капель, падающих в раковину с начисто отполированного кончика крана. Он потянулся к полотенцу, всё ещё стоя к Олегу боком. Мёртвая тишина. Такая, что можно услышать биение собственного сердца. Голубая кафельная плитка, душный, горячий запах мыла и тусклый свет небольшого настенного светильника в ванной комнате. — Обещай, что ты не оставишь меня? — тихо и как-то виновато попросил он. У Волкова, кажется, сердце упало. Его руки расцепились и упали по швам с еле слышным шлепком, а само туловище привалилось к дверному косяку ванной комнаты. Что натворил Разумовский? Что он сделал? Брюнет издал рваный, беспокойный вздох. — Я… Я обещаю… Насколько могу, правда… Просто… Я не понимаю, что случи… Договорить ему не дал Серёжа. Вот он, вытер обожжённые, наверняка страшно саднящие, сморщенные от влаги, руки и всё же решил обернуться. Он делал это краткой, шаткой и очень неуверенной поступью, как маленький провинившийся ребёнок. И то, что увидел Олег, кажется, никогда не вымоется из его памяти. Так же, как пять пуль. Так же, как Сибирь. Вся правая сторона тела Разумовского была буквально залита кровью. Багряная жидкость плотно впиталась в ткань одежды и окропила бледную кожу, не высохнув до конца. Медные волосы заметно потемнели и слиплись на концах. Какая же мерзость. Волков никогда не видел так много крови на друге. Стало тошно. Буквально. Брюнет был наёмным солдатом. Его профессия отчасти строилась на том, чтобы убивать людей. Он успел повидать то, как хорошо наточенная джамбия способна в одно уверенное движение отсоединить человеческую голову от шеи, совершенно наплевав на позвонки. Он видел, как сотни людей складывались как тряпичные куклы, после удивительно чёткого выстрела в лоб. Пуля была такой быстрой, что просто прошивала голову его товарищей насквозь, не успевая раскрошить свод черепа в труху, как это делала условная дробь. Тем не менее, было что-то ужасающе-тошнотворное в том, чтобы смотреть на Разумовского, залитого кровью. Чужой кровью. На самом Серёже видимых повреждений не было. Олег чувствовал, как в его животе начинает крутиться и извиваться скользкий и холодный электрический угорь. Лоб, руки и спина покрылись болезненной, ледяной испариной, а в ушах из неоткуда возник чуть ли не колокольный звон. Волков покачнулся, не решаясь сводить глаз с рыжеволосого. Пожалуйста, пусть это будет не правдой. Пожалуйста, пусть это будет странный сон. Но сновидением это не было. Хотя бы потому, что Разумовский занёс руку с чуть влажным полотенцем немного вверх, чтобы вытереть от липкой и стягивающей кожу крови мягкую щёку. Он казался почти что возмутительно невозмутимым. — Ты… Что ты сделал? — Олег звучал агрессивнее, чем хотелось бы, но он просто не мог сдержать своих эмоций. Смесь страха и гнева. Он любил Серёжу. Правда любил. Но тот, видимо, был насквозь больным человеком, без единой святой вещи на всей Земле. «Птица» была лишь предлогом. И Волков кристально ясно осознал это только что. Даже без чужих оправдательных слов. Накатывало отчаяние. Самое настоящее, самое глубокое отчаяние. Брюнету вдруг захотелось, чтобы его не откачивали. Чтобы его просто оставили лежать и истекать кровью на больничной койке. Просто чтобы он не видел этого блядства. — Олег, я… — начал было говорить Разумовский, но осёкся. Он выдал себя с потрохами. Он кинул взволнованный взгляд за спину друга. Туда, где находилась чуть приоткрытая дверь спальни. И Волков понял его. Понял без слов, хотя никогда не хотел понимать подобные вещи. — Да твою же мать! — вскрикнул брюнет, молниеносно разворачиваясь на пятках, придерживаясь за дверной косяк, чтобы не упасть из-за накатившей слабости. Он уже знал, что увидит в спальне. Мужчина подумал о том, что для него открывшийся вид не будет большим удивлением. Олег преодолел небольшое расстояние между санузлом и спальней всего в пару широких шагов и в горячном порыве дёрнул дверь на себя, заставляя её чуть ли не врезаться в стену, а Разумовского пугливо вздрогнуть. Волков ошибся, когда посчитал, что не удивится. Нет конечно, его эмоция не была таким уж чистым удивлением. Скорее это была смесь отвращения к себе, к Серёже, к этой стране и этому отелю, к детскому дому, к Паше, случайно выпавшему из окна. Ко всему. Ко всему, что происходило с ним за всю его жизнь. К самому существованию. Теперь обычно такому смелому, сильному и маскулинному Олегу вдруг захотелось заплакать так, будто он был маленьким ребёнком. Он поверил рыжеволосому. Конечно, это не было сродни предательству в виде покушения на убийство и, судя по всему, сейчас у Разумовского и мысли не возникало о том, чтобы причинить боль Волкову. Но это всё равно было чем-то ужасным. Будто из самого худшего кошмара. Смерть не страшна. Война не страшна. Страшно, когда твой близкий человек оказывается больным на голову. Даже не по велению какой-то хтонической сущности, а сам по себе. Брюнет вздохнул и попытался унять ноющую боль в каждой клетке своего тела. Он подавил дрожь и постарался игнорировать ледяной пот, вместе с тошнотворным ощущением тревоги и страха, скручивающими живот. Мужчина подошёл к белоснежной кровати, находившейся в полном беспорядке. Олег шумно сглотнул и подцепил плотное одеяло, очевидно, прячущее что-то под собой, брезгливо зажав его между средним и указательным пальцем левой руки. Перед тем, как ознакомиться с очередной заглубленной душой он почему-то перевёл взгляд на широкое панорамное окно. Оно было идеально чистым. На ковре валялась щетка для стекла и полупустая, небрежно опрокинутая бутылка с бирюзовым моющим средством неизвестной марки. С улицы пробивались яркие солнечные лучи, подсвечивающие мерно летающую пыль и пару багровых пятен на противоположной стороне постели, добавляя в тёмно-алый немного морковного оттенка. Тошно. Волков вновь опустил взгляд и пододеяльник мягко захрустел, напоминая собой первый снег. Мужчина слишком резко откинул его в сторону и уже испугался, что сейчас испытает искренний ужас, но ничего… Накопленный опыт не позволил ему бояться мёртвых. Зато живых бояться стоило. Одного конкретного живого. Всё, что накатило на Олега от созерцания тела, так это небольшое отвращение и сожаление. Под одеялом тихо и, как казалось, мирно покоился молодой человек. На вид ему было около двадцати, быть может, двадцати пяти лет. У него были короткие, русые волосы и нос с малюсенькой горбинкой. На бледнеющих щеках виднелись веснушки, которые уже никогда не станут ярче под тёплым солнцем. Один ореховый глаз был закрыт, другой приоткрыт. Будто у сломанной игрушки. Сломанной игрушки Разумовского. Рот также зиял, представляя собой порожнюю чашу с завалившимся глубоко в горло языком. Конечности были беспорядочно распластаны по постели. По той самой постели, где вчера ночью они с Серёжей занимались любовью. Видимо, как его бросили, так он лежать и остался. Действительно как кукла. На его животе, груди, руках и шее красовались крупные, рваные и, очевидно, довольно глубокие порезы. Там, где их нельзя было различить, в любом случае выделялись пунцовые, ещё влажные пятна. Он умер совсем недавно. Быть может, около сорока минут назад. Страшно и жестоко. Почти наверняка он мучался. И всё ради чего? Ради того, чтобы позже патологоанатом втыкал в его тело небольшие деревянные палочки с номерами, чтобы смочь сосчитать количество нанесённых ударов. Крайне беспощадно. Крайне безжалостно. Профайлеры бы, возможно, составили в корне неверный портрет убийцы. Раны были нанесены с такой яростью, будто у душегуба мог быть личный мотив. Какая-то причина для дикой ненависти. Но у Серёжи её, конечно же, не было. Думая об этом, Олег вдруг спохватился. Какой патологоанатом? Какой профайлер? Ему обязательно нужно позаботиться о том, чтобы это тело не нашли и уж тем более не смогли опознать. Нужно сжечь его. При горении белок разрушается и невозможно восстановить ДНК, даже из костей извлечь не получится. Да, точно. Так он и сделает. А зубы раскрошит и выкинет на ближайшей обочине на выезде из города. Пусть труп и был свежим, металлический запах в тёплой комнате витал просто невообразимо тошнотворный. Волков даже не задумывался над тем, почему ему так важно спрятать это тело. Конечно же, чтобы Разумовского ни в чём нельзя было обвинить. Но почему? Мужчина не знал. Шок спал, и он вдруг резко понял, что в том, что произошло… Нет особой проблемы. Да, именно, есть небольшая погрешность с тем, что труп довольно тяжело вынести из такого людного места, как отель. Но в остальном… Ни он сам, ни Серёжа не ранены. Невинная жизнь? Ну… Одной больше, одной меньше, не переживать же теперь, когда всё случилось. Конечно, Олег зол на рыжеволосого. И зол сильно. Но он точно не позволит полиции, властям, психиатрам и даже самому Господу Богу разлучить их снова. Не в этот раз. Мысли роились, пока позади не послышались тихие шаги. Брюнет обернулся через плечо и увидел Разумовского, неловко мнущегося у входа в комнату. Он всё ещё был устлан чужой пахучей кровью с ног до головы. Удивительно, как ему удалось сохранить номер в относительной чистоте. — Разве это не тот милый парень хостес, который встречал нас? — спросил мужчина, буднично приподняв бровь. Серёжа потупил взгляд и опёрся на косяк плечом. — Он, — тихий, мягкий, почти что смущенный ответ и неловкий кивок, заставляющий медные, липкие от крови, волосы вновь качнуться в воздухе, спадая на понурое лицо. Олег вдруг усмехнулся. Не понятно было, то ли от нервов, то ли это показалось ему искренне забавным. — Я думал он тебе понравился, — резюмировал Волков свои мысли. — Ну-у, — рыжеволосый, казалось, искренне задумался, что вырвало из брюнета ещё один непроизвольный смешок, — Да-а, вроде того. Кареглазый понимающе кивнул, вновь переводя задумчивый взгляд на тело в постели. Несмотря на то, что он пытался вести диалог, в его голове, подобно дыму, клубились самые разнообразные мысли. Что делать с Разумовским? Их ждёт долгий и тяжёлый разговор в будущем. Что делать с телом? Да, в общих чертах план пришёл на ум практически моментально, но оставались важные детали вроде транспортировки и избавления от иных улик. — За какие грехи ты его так, Серый? Серёжа стушевался. Он перемялся с ноги на ногу, всё ещё будто бы стесняясь смотреть на содеянное. Или на друга. Ну совсем как маленький. — Ну-у… Он предложил помыть окна… А в обязанности хостес, вроде, это не входит. Значит он пришёл за чем-то. Мне это не понравилось. Слушая объяснение, Волков вдруг вновь покосился на мужчину через плечо. Удивительно, какие невероятные логические цепочки мог выстраивать его мозг. То-есть он заподозрил невинного парня в чём-то потенциально опасном и прирезал его как собаку, без лишних вопросов? — А ты не думал, что уборщиц может не хватать на номера? — вдруг задумчиво, с какой-то скорее издевательско-игривой спесью спросил Олег. Разумовский шумно вздохнул и отрицательно качнул головой. — Не подумал, — кратко, но честно. Ни убавить, ни прибавить. Брюнет вновь вздохнул и покачал головой, снова разглядывая постепенно остывающий труп, распластанный в луже собственной крови. Больше всего на свете не хотелось думать о том, что прямо сейчас под ним может растекаться лужа мочи или экскрементов, пачкая простыни и матрас. Волкову очень хотелось поругаться. Ударить друга, закричать на него. Да сделать хоть что-нибудь. Но он не стал. Как минимум потому, что он не хотел привлекать излишнее внимание к их номеру, как максимум потому, что он не хотел сгоряча наговорить глупостей и вновь напороться на холодную стену отчуждения. Они могут разобраться в этом потом. — Тебе хоть понравилось? — вдруг поинтересовался Олег, просто чтобы заполнить неловкое молчание. Мужчина никак не мог ожидать, что после этого вопроса Разумовский искренне оживиться. Он даже позабыл о смущении и поднял голову, чтобы посмотреть на брюнета с каким-то загадочным озорным огоньком в кристально голубых глазах. — Угу-у, — тихо протянул рыжеволосый, наконец, решаясь сдвинуться с места, медленно двигаясь в сторону Волкова по мягкому ковру, залитому кровью с противоположной стороны. Олег недоверчиво оглядел руки Серёжи. На всякий случай. От греха подальше. Они были расслабленными и всё ещё немного раскрасневшимися из-за кипятка. В них не было ничего потенциально опасного. Мужчина расслабился. Теперь всё выглядело так, будто Разумовский успокоился после того, как понял, что никто не собирается кричать на него и, тем более, отрекаться. — Что? — с мягкой улыбкой спросил Волков, смотря сверху вниз на друга, который теперь стоял всего в шаге от него. Подсвеченный полуденным солнцем. Такой мягкий и спокойный. Залитый чужой кровью. — М-м, ничего, — тихо начал Серёжа, не сводя с мужчины глаз, — Олеж, я… Ты ведь не бросишь меня? Уточнение, в каком-то смысле выбившее из брюнета воздух от возмущения. Да он стоял здесь и перебарывал желание вмазать рыжему, да посильнее, чтоб неповадно было. Он стоял и думал о том, как избавиться от тела, ответственность за которое полностью висит на Разумовском. А тот ещё такие вопросы смеет задавать. — Ну-у, — задумчиво протянул Волков, — До тех пор, пока ты не покусишься на меня… — Я не трону! — как-то слишком резко вскрикнул Серёжа. Почти очаровательно. Плечи Олега опустились вместе с расслабленным вздохом. Это было важнее всего. Теперь он знал, на что на самом деле способен рыжеволосый. Теперь он знал, от чего именно нужно обороняться. И теперь он точно был готов остаться, несмотря на опасность, перманентно нависающую над ним. Разумовский улыбнулся. — Олеж… Поцелуешь меня? — почти шёпотом. Брюнет вдруг почувствовал, как его живот вновь скручивает в тяжёлый узел. Но на этот раз не от отвращения. Подумать только, всего около часа назад Серёжа упивался жесточайшим убийством, а теперь бесстыдно просит о нежной близости, прямо рядом со своим изувеченным детищем. Почти отвратительно. Волков мягко улыбнулся и качнул головой, склоняясь над другом. Ему не требовалось повторений. Он осторожно приблизил свой рот к чужому, в уже заученной наизусть манере. А Разумовский подался вперёд с каким-то невероятным, почти отчаянным рвением, сминая чужие губы собственными. Щека рыжеволосого, та, с которой он пытался стереть кровь полотенцем, была всё ещё влажной и липкой. Разумеется, едва ли мокрой ткани не хватит для того, чтобы смыть что-то настолько едкое. От Серёжи пахло металлом, потом и мылом, и Олег был первым, кто сдался, издавая в чужой рот тихий, но настойчивый звук, свидетельствующий о смешении удовольствия и желания. Возможно, настолько резкое напряжение было связанно с пережитыми нервами. В конце концов, половая система всегда реагировала на раздражители странным образом, и этого нельзя было отрицать. Рыжеволосый подхватил мягкий звук, теперь он ластился как кошка прямо к чужому торсу, не особо задумываясь о том, что может испачкать одежду Волкова. Было так хорошо. Настолько хорошо, что мёртвый, пока что влажный взгляд одного из ореховых глаз можно было игнорировать. Брюнет без конца гладил и убирал за уши медные волосы, превратившиеся в кровянистые сосульки, и теперь путающиеся в грубых пальцах, почти наверняка причиняя Серёже боль. Но тот лишь продолжал мурчать и сосать чужой рот так влажно и пошло, что в груди и паху становилось откровенно больно. Тонкие бледные пальцы зарывались в короткостриженые волосы цвета вороньего пера, царапая, раздирая скальп. Он никогда не был таким. Только не в постели. Конечно, Олег видел дикий огонь в голубых глазах во время той шахматной партии, но он списывал всё на «птицу». Но, похоже, Разумовскому правда нравилось. — Олеж, — сказано на тяжёлом придыхании, сразу после громкого, мокрого и до невозможности грязного щелчка губ, — Возьми меня. Пожалуйста. Да он почти что хныкал. Волков вдруг покосился на мёртвое тело в постели, заставляя рыжеволосого интуитивно повернуть голову туда же. — Прям… Здесь? — Да! Да, да, да, пожалуйста. Пожалуйста, прям здесь! Это было почти смешно. То, как Разумовский умолял о сексе рядом с остывающим трупом. Это не отталкивало брюнета. Видимо, в каком-то смысле, он тоже был больным ублюдком. Ему нравился Серёжа и нравилось всё, что происходит. Просто ему казался дерзким и невероятно распутным тот факт, что последним, что увидит уже неживой глаз этого человека, будет то, как бедренные кости Олега шумно ударяются о мягкие бёдра рыжеволосого. В них обоих больше не было ни души, ни света. Ничего святого. Это даже не осквернение в духе расчленения или каннибализма. Это откровенное, неприкрытое блядство. — Хорошо, — шустро кивает Волков, — Тогда на кровать. И он видит, как меняется лицо Разумовского. Неужели он действительно думал, что брюнет постесняется и решит трахать его стоя? Ну уж нет. Захотел поиграть — следуй правилам. Серёжа как-то неуверенно мотнул головой, тут же принимаясь стягивать с себя нижнее бельё вместе с домашними штанами. Он комично торопливо пошатывался. Времени на романтику, прелюдии или что-то подобное попросту не было. К чему нужен разогрев, когда согласие настолько очевидно и добровольно? Зачем нужны долгие, мягкие поцелуи, когда пах уже сводит агрессивной, резкой болью. Всё так неправильно и так мерзко, что волшебство и очарование данной ситуации тяжело игнорировать. Всего пару минут спустя Разумовский уже стоит на кровати. Полностью открытый и облитый теперь уже сухой кровью. Из одежды на нём только белая футболка и вся эта ситуация вновь заставляет Волкова усмехнуться. Вот он. Его психически неуравновешенный парень стоит на коленях в одной белоснежной кровати с мёртвым человеком. В его окровавленных, медных, по-женски длинных волосах красиво играет полуденное солнце, а по комнате летает уютная пыль. Бледная липкая щека плотно прилегает к коченеющему бедру трупа из-за нехватки места в постели. И Серёжу это даже не смущает. Олег вальяжно подходит к краю кровати. Глупая улыбка не сползает с его лица. Он позаботится о рыжеволосом. И о его маленьком увлечении тоже. На подготовку после прошлой ночи уходит всего несколько минут. Атласные стенки Разумовского скользкие, эластичные и мягкие. Такие тёплые и приятные. Они судорожно сжимаются вокруг брюнета, словно пытаясь вобрать его до предела. Волков мягко гладит выступающие из-под задранной футболки позвонки и не двигается, давая мужчине привыкнуть. Зрелище воистину очаровывает. Серёжа послушно молча лежит там, очевидно, борясь с немного неприятным чувством растяжения где-то возле копчика. Он немного ёрзает, но признаков дискомфорта не выказывает. Рыже-багряные волосы красиво контрастируют с белоснежным постельным бельем. Душный металлический запах обволакивает всё вокруг. Олег переводит взгляд на парня, на котором лежит голова рыжеволосого и тихо усмехается. Это зрелище заставляет его неосознанно начать покачивать бёдрами, выбивая из Разумовского мягкие звуки. Брюнет видит, как тонкие пальцы сжимают чужую штанину и это забавляет его ещё сильнее. — Как думаешь… Ему нравится? — тихо спрашивает Волков. И Серёжа, кажется, не совсем понимает о чём идёт речь, теряясь в ощущении близости и наполненности. Он не может думать. Он может прятать своё лицо и звуки в мёртвом куске плоти. — Ну-ну, милый, — театрально нежно говорит Олег, — Не стесняйся показать себя нашему главному зрителю. Он нежно берёт рыжеволосого за стык между шеей и подбородком и насильно отрывает его голову от трупа, сжимая мягкие щёки в ладони, толкаясь чуть резче и глубже, но ни в коем случае не быстрее, заставляя мужчину под собой почти что тявкать в ответ на каждое новое движение. — Смотри, — командует брюнет. И если бы он в действительности мог видеть лицо Разумовского, то он бы знал, что тот смотрит. Смотрит по-блядски затуманено, с приоткрытым ртом. Смотрит из-под полуопущенных век, а в голове крутятся ритмичные удары. Такие же ритмичные, твёрдые и уверенные, как толчки Олега в его мягкое, горячее нутро. Серёжа не выдерживает и ноет, всё ещё сжимая ногу мертвеца. — Хороший мальчик, — нежно хвалит Волков, — Только посмотри на себя, какой хороший мальчик. Секс и физическое удовольствие — ничто по сравнению с тем, что оба мужчины испытывают морально прямо сейчас. Это иная ступень близости. Настолько важная, настолько замечательная, что тела потеют не из-за прилагаемых усилий. Настолько чарующая, что в голове крутиться лишь одна мысль — о мёртвом человеке в постели. Настолько увлекательная, что всё происходящее доводит до исступления, заставляя пересечь грань с безумием, если, конечно, они не пересекали её раньше. Вдруг брюнет ускоряется, отпуская подбородок Разумовского. В этом больше нет нужды. Они получили достаточно зрелища. Олег ложиться торсом на чужое тело, вдавливая бледное лицо ещё глубже в прохладную плоть и рыжеволосый издаёт какой-то безумный вой. То ли от боли, то ли от наслаждения. Всё, что Волков может чувствовать — Серёжин пот, пропитывающийся сквозь футболку и отчётливый запах крови. Он вдалбливается в мягкое, податливое тело всё сильнее, нежно утыкаясь горбатым носом в бледную шею. У Разумовского, кажется, сил перестаёт хватать на то, чтобы за мертвеца цепляться. — Посмотри на себя, — вдруг сбивчиво шипит Волков прямо в ухо, — Ты всего лишь убийца. Признай, что никакой «птицы» и не было никогда. Рыжеволосому нравится это слышать ровно в той же степени, в которой он испытывает боль от слов Олега. Хочется возразить, но он то знает, что это правда. Мысли путаются, и Разумовский резко подаётся вперёд, словно пытается избежать чужой твёрдой хватки на своих боках, мышцы его таза непроизвольно сжимаются, и брюнет чувствует это. Он чувствует, как Серёжа пачкает одеяло прямо под собой. Не страшно. Всё равно оно тоже будет сожжено. Волков крепко вцепляется в чужую, не лишённую силы, талию, не давая Разумовскому выскользнуть из крепкой хватки. Мужчина толкается пару раз и изливается так глубоко, что, кажется, может достать до сердца. Сейчас они пойдут в душ, а потом избавятся от тела. Да, определённо. А после покинут очередную страну. Вместе. Ничего сложного.