Дым и малиновое вино

В клубе стоял тяжелый запах табака и дорогих духов. Лед в стаканах тихо подтаивал под ритмичное звучание баса, а неоновые огни резали темноту, разливаясь по коже разными оттенками — от алого до глубокого фиолетового. Квон Джиён сидел в VIP-зоне, его тонкие пальцы лениво крутили бокал с вином, в котором отражались разноцветные блики. На губах — привычная полуулыбка, маска уверенности, которая прочно приросла к нему за годы славы. — Опять залипаешь в пустоту, хён? — раздался мягкий голос сбоку. Джи медленно повернул голову. Перед ним стоял Ким Хонджун — черные волосы чуть взъерошены, серебряная серьга поблескивает в ухе, а губы изогнуты в дерзкой улыбке. Он выглядел слишком молодо, слишком вызывающе, но в глазах плясал огонь, который привлекал внимание. — Думаешь, у меня нет на что смотреть? — с хрипотцой отозвался Джиен, делая медленный глоток. — Может, есть, а может, и нет, — Хонджун склонил голову набок, позволяя нескольким прядям упасть на лоб. — Но я уже минут десять ловлю твой взгляд. Мужчина усмехнулся. — Самовлюблённый щенок. — А ты — стареющий кот, который любит поиграть, но делает вид, что ему лень. Тишина между ними растянулась. Напряженная, осязаемая. Хонджун сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Взгляд Джиена скользнул по его изящным пальцам, по замысловатому серебряному кольцу на указательном — и выше, к губам, где все еще пряталась эта дерзкая полуулыбка. — Ты смелый, — тихо произнес Джи. — А ты любишь смелых, — парировал Хонджун, склоняясь чуть ниже, будто собираясь что-то сказать ему прямо в губы. И тут — музыка сменилась, разорвав момент. Джиён сжал бокал чуть крепче, будто возвращаясь к реальности. — Остынь, малыш, — почти прошептал он. — Ты играешь с огнем. — А ты — мое пламя, хён. Джиён позволил себе короткий смешок, низкий и глухой — тот самый звук, который проскальзывал в его песнях, когда текст становился слишком личным, а голос — слишком искренним. Хонджун узнал его сразу. Он слышал этот смех сотни раз — в интервью, в закулисных видео, в моментах, когда Джи Дрэгон на мгновение забывал о камерах и становился собой. Но сейчас — это было для него. — Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? — Джи медленно откинулся назад, облокачиваясь на спинку дивана. Вино в его бокале плеснулось, но не пролилось. — Конечно, понимаю, — губы Хонджуна дернулись в усмешке, но в глазах мелькнуло что-то другое — уважение, скрытое за дерзостью. — Ты — G-Dragon. Легенда. Икона. Человек, который поменял правила в этой игре. — Льстишь? — он прищурился, цепляясь за каждое слово. — Факт. Если бы не ты, половина из нас, младших, даже не подумала бы, что может совмещать рэп, поп и арт так, как это делаешь ты. Я вырос на твоей музыке, хён. Джиён замер. Это слово — хён — соскользнуло с губ Хонджуна мягко, почти интимно. Не как пустая формальность, а как признание. Как невидимая граница, которую тот все же пересек, и теперь с каждым словом проталкивался дальше. — Я должен растрогаться? — с иронией спросил Джиён, но голос его выдал — чуть тише, чуть медленнее. — Не обязан, — Хонджун склонил голову набок, разглядывая его, — но, возможно, это приятно слышать. Джи ненавидел, когда кто-то пробирался слишком близко — к нему, к его искусно выстроенным стенам. Все вокруг привыкли видеть в нем кумира, мятежного артиста, мужчину, у которого на каждый вопрос есть саркастический ответ. А вот этот мальчишка… Этот мальчишка смотрел на него так, словно видел не легенду, а человека, стоящего за громким псевдонимом. — Ты слишком самоуверен, Хонджун, — наконец сказал мужчина, пристально глядя на серебряную серьгу в его ухе, — Это тебя когда-нибудь подведет. — Вполне возможно, — кивнул тот, — но сегодня — нет. И вновь тишина. На этот раз — гулкая, натянутая, как струна. Джиён чувствовал это. Это электричество между ними, эту незримую искру, заставляющую сердце на мгновение сбиться с ритма. Он привык к флирту — легкому, ненавязчивому, поверхностному. Но здесь все было иначе. — Ты знаешь, — наконец прошептал Хонджун, — я ведь не только на твоей музыке вырос. Я вырос на тебе. Сердце Джиёна пропустило удар. И тогда он понял — это не просто игра. Это что-то большее. Было еще кое-что, что зудом отдавалось где-то в затылке. Джиён заметил это с первой минуты. Не внешность — нет, Хонджун был сам по себе, с этой хищной линией скул, чуть припухшими губами и горящими глазами, которые никогда не прятались, даже когда его взгляд казался дерзким. Но вот то, как он двигался — плавно, будто каждое его движение уже было частью хореографии. Как держал бокал, кончиками пальцев, небрежно, но с точностью. Как курил, не глядя на сигарету, но зная, сколько дыма выпустить, чтобы оставить легкий след в воздухе. Джи узнал это — потому что сам был таким. Когда-то. Когда мир вокруг был для него игрой, когда его имя только начинало звучать громко и резко, как аккорды его первых треков. И вот сейчас — Хонджун. — Ты всегда так смотришь на людей, хён? — тихий голос Хонджуна прорезал тишину между басовыми ударами музыки. — Как? — мужчина лениво опустил бокал на стол, но пальцы продолжали касаться его ножки, бесцельно играя с тонким стеклом. — Будто изучаешь их, будто хочешь разорвать на части, чтобы понять, как они работают. — Это помогает, — пожав плечами, усмехнулся Джиён. — Особенно, когда все вокруг — или хищники, или жертвы. — А я кто? — Хонджун чуть склонил голову набок, и Джи уловил, как его серьга — серебряная змейка — поймала слабый свет неоновой лампы. — Пока не решил. Это было ложью. Он уже знал ответ. Хонджун был хищником — таким же, каким был он сам в его возрасте. Не вульгарно, не очевидно — нет, он не набрасывался на свою добычу, а, напротив, подбирался медленно, играючи, заставляя цель думать, будто это они выбирают его. Только вот Джиён слишком хорошо понимал эту игру, потому что сам придумал ее. — Люди говорят, что я на тебя похож, — внезапно выдал Хонджун, разрывая тишину. Джи не отреагировал сразу, лишь чуть сильнее сжал ножку бокала. — Стиль, музыка, даже вайб — как они это называют, — продолжил Хонджун, пристально глядя в темные глаза напротив. — Ты когда-нибудь слышал это? — Слышал, — мужчина медленно кивнул. — И? — Это не так. Джиён моргнул — неожиданно. — Не так? — повторил он, чуть склонив голову. — Я не хочу быть тобой, хён, — в голосе Хонджуна не было ни капли колебания. — Я хочу быть кем-то, кто может стоять рядом с тобой. Тишина между ними загустела, как сигаретный дым. И Джи почувствовал это — щелчок где-то глубоко внутри. Это было не просто притяжение, не просто юношеская дерзость. Это был вызов. И, черт возьми, он не был уверен, хочет ли он его проиграть — или выиграть. — Ты, значит, хочешь стоять рядом со мной? — медленно проговорил он, пристально вглядываясь в глаза Хонджуна. — Уже стою, — тот чуть наклонился вперед, их колени почти соприкоснулись. — Вопрос только, насколько близко ты позволишь мне быть. Джи рассмеялся — хрипло, с легкой хрипотцой, и на этот раз уже не играл. Хонджун был опасен. Опасен тем, что напоминал ему его самого. И эта мысль нравилась ему куда больше, чем должна была. Джи не ответил сразу. Он просто смотрел на Хонджуна — пристально, без привычной ленивой усмешки, без игры, которую привык вести со всеми вокруг. Хонджун не отвел взгляд. Молодой, дерзкий, с этим огнем в глазах — слишком похожий на самого Джиена, каким он был когда-то. Может, поэтому его так тянуло к нему, как магнитом — в этой комнате, полной людей, что плясали под бит, они существовали отдельно, в своем собственном ритме. — Ты не понимаешь, о чем просишь, — наконец произнес Дрэгон, голос с легкой хрипотцой, которая всегда появлялась, когда он говорил тише, чем нужно. — Думаешь, я не понимаю? — Хонджун улыбнулся, медленно, почти лениво. — Ты не первый, кто принимает меня за наивного мальчишку. — А ты — не первый, кто думает, что может подойти ко мне так близко, — Джи чуть наклонился вперед, и теперь их лица были опасно рядом. — Ты играешь с тем, чего не знаешь. — Тогда научи меня. Эти слова, сказанные так мягко, почти шепотом, ударили по Джиену сильнее, чем любая песня, любой бит. Он видел, что Хонджун знает, что делает. Это не был просто подростковый бунт или желание выпросить внимание легенды. В глазах Хонджуна было больше — вызов, голод, но и что-то еще… что-то, что заставило внутри мужчины все сжаться. Рука Хонджуна медленно потянулась к бокалу Джи — и, не отрывая взгляда от него, он взял его тонкими пальцами и сделал глоток. Алое вино оставило влажный след на его губах. — Ты… — Джиён облизнул пересохшие губы, — совсем охренел? — Возможно, — Хонджун поставил бокал на стол и, не отводя глаз, провел пальцем по нижней губе, стирая каплю вина. — Но тебе это нравится. Джиён резко дернул его за запястье — не сильно, но достаточно, чтобы между ними стало еще меньше воздуха. Теперь их колени касались друг друга. — Ты привык, что тебе все сходит с рук, малыш? — прошипел он, но голос сорвался на полтона ниже. — Нет, — Хонджун улыбнулся, — я привык, что получаю то, что хочу. И тогда Джиён его поцеловал. Не мягко. Не аккуратно. И точно не нежно. Это был поцелуй — глухой, с привкусом вина и табака, с болью от того, что это нельзя было делать, но с яростью от того, что удержаться не получилось. Хонджун не отпрянул. Наоборот — его пальцы тут же запутались в неоновых волосах Джи, притягивая его ближе, заставляя их губы с силой стираться друг о друга, пока дыхание не стало тяжелым, прерывистым. Руки Дрэгона соскользнули с запястья Хонджуна на его шею — горячие, требовательные, пальцы чуть вжались в тонкую кожу, как будто проверяя, насколько далеко можно зайти. Хонджун не отстранился. Наоборот — его пальцы крепче сжали волосы Джиена, и когда тот слегка прикусил его нижнюю губу, он лишь глухо выдохнул ему в рот, дерзко, вызывающе. Музыка где-то позади гудела, басы разрывали воздух, но это стало фоном — гулким, ненужным. Был только этот миг. — Слишком смело, — пробормотал Джи, отрываясь на мгновение, чтобы вдохнуть, его губы покраснели, а взгляд потемнел. — Ты сам позволил, — Хонджун улыбнулся, его дыхание горячей волной коснулось чужого подбородка. Джиен понял, что попал в ловушку. Но в этот момент ему не хотелось из нее выбираться. — Вставай, — резко сказал он, отпуская Хонджуна, и в его голосе снова прорезалась эта характерная хрипотца, слишком низкая для обычного разговора. — Почему? — насмешливо, но послушно, медленно, с грацией хищника, Хонджун поднялся. — Потому что здесь слишком много глаз, — мужчина сделал шаг к нему, и теперь между их телами оставалась едва заметная щель — тонкая, как грань между “можно” и “нельзя”. Хонджун улыбнулся уголком губ. — Ты волнуешься, что нас увидят? — голос его звучал тихо, почти шелестом по коже. — Я волнуюсь, что мне плевать, если увидят, — признался Джиён с горькой полуулыбкой, и это прозвучало честно. Слишком честно. Ему и вправду было плевать. Он взял Хонджуна за локоть — не грубо, но решительно — и повел за собой через толпу. Кто-то оборачивался, кто-то делал вид, что не замечает, но никто не осмелился встать у них на пути. VIP-комната, приглушенный свет, запертая дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно. Джи не дал Хонджуну времени осмотреться — толкнул его к стене, не сильно, но достаточно, чтобы тот шумно выдохнул, а их тела столкнулись с глухим хлопком. — Ты хотел быть рядом, — Джиён провел пальцами по линии подбородка Хонджуна, чуть сильнее сжав его челюсть, — теперь ты здесь. — А ты хотел, чтобы я держался подальше, — прошептал Хонджун, подаваясь вперед, — но не смог этого сказать. И прежде чем Джи успел ответить, Хонджун снова поцеловал его — еще жестче. Воздух между ними сгустился — тяжелый, напряженный, наполненный запахом дорогого алкоголя, сигаретного дыма и чего-то еще, неуловимого. Чего-то, что гудело в висках и сливалось с басами клубной музыки за стеной, но здесь, в этой комнате, — было громче любой мелодии. Джи смотрел на Джуна, а тот смотрел на него — и это была не просто игра во взгляды. Это была борьба. — Хён, — голос Хонджуна звучал хрипло, почти срываясь на шепот. — Ты всегда так сдержан? Джиен склонил голову чуть набок. — Думаешь, мне есть что скрывать? — Думаю, ты слишком привык прятаться, — Хонджун улыбнулся, и в этой улыбке не было дерзости — только голая правда. — Даже от себя. Джиен не ответил. Вместо этого он шагнул ближе. Теперь они почти касались друг друга грудью — легкое прикосновение через слои дорогой ткани, которое оказалось сильнее любого удара. — Ты слишком много говоришь, — Джиен сжал линию подбородка Джуна пальцами — не грубо, но с той самой долей силы, которая заставляет сердце биться чаще. — А ты слишком много думаешь, — выдохнул Хонджун, его ладонь медленно прошлась по груди Джийона, скользнула вверх по шее и замерла у линии его челюсти. На секунду их взгляды пересеклись — и в следующий миг все рухнуло. Джийон цапнул его губы — не нежно, а яростно, как будто пытался стереть все слова, что только что сказал этот мальчишка. Руки Джиена скользнули по его бокам, сжали бедра, притянули к себе, не оставляя места для воздуха. Но Хонджун не остался в долгу. Он ответил с тем же напором — пальцы, впивающиеся в плечи Дрэгона, поцелуй, глубокий, жадный, полный того, что накапливалось слишком долго. Их тела говорили за них — сбитое дыхание, влажные губы, что снова и снова находили друг друга, и руки, не знавшие, куда притронуться, потому что хотелось всюду. — Вот ты какой, — выдохнул Джун, когда Джи наконец позволил им разорвать поцелуй, но не отпустил его. Лоб к лбу, дыхание в унисон. — Настоящий. Дрэгон стиснул зубы и выдал усмешку-оскал. — О, ты и понятия не имеешь. — Так покажи. Это был вызов. Прямой, яркий, без намеков. И Джиен не собирался проигрывать. Он толкнул Хонджуна к дивану, на этот раз сильнее, и тот упал на мягкие подушки, запрокинув голову назад. — Ты правда думаешь, что можешь меня сломать? — хрипло спросил Джи, зависнув над ним. — А ты? — Джун ухмыльнулся, губы все еще влажные от их поцелуя. — Думаешь, я пришел сюда, чтобы сдаться? И в этот миг Джиён осознал — это не просто страсть. Это — они. Настоящие. Без масок, без образов. Они сливались в хаосе эмоций — как пламя и дым, не способные существовать друг без друга. Время сорвалось с цепи. Джи не помнил, кто первый сломал остатки дистанции. Может, это был он, когда сжал челюсть Хонджуна чуть крепче, чем нужно, заставив того резко выдохнуть ему в губы. Или Хонджун, когда сдернул с него пиджак, небрежно, будто сбрасывал маску, заодно задевая ногтями его шею, оставляя невидимые, но ощутимые царапины. Им было все равно. Их губы снова столкнулись, поцелуй — горячий, яростный, не для утоления, а для разжигания. Руки Джиена опустились на талию Джуна, притягивая его ближе, так, что теперь их тела плотно прижимались друг к другу. — Тебе нравится злить меня? — рыкнул Дрэгон, отрываясь от поцелуя, его голос был хриплым, разбитым. — Тебе нравится, что я это делаю, — выдохнул младший, ловя губами его шею. Джиен вздрогнул — не от страха, а от того, как жадно Хонджун впивался в его кожу, не оставляя следов, но оставляя ощущение, будто каждое прикосновение прожигало его насквозь. Это было неправильно. Именно поэтому это было так чертовски правильно. Пальцы Джиёна вцепились в бедра парня, с силой вдавливая его в диван, и он видел — видел, как глаза младшего темнели с каждым движением, как его губы чуть приоткрывались, когда он вздыхал, и как его пальцы, белеющие от напряжения, цеплялись за спину мужчины. — Ты срываешься, — тихо сказал Джун, их лица в миллиметре друг от друга, дыхание смешалось. — Ты хотел этого, — Джи чуть толкнул его обратно на диван, тяжело дыша. Хонджун улыбнулся — медленно, с вызовом. — И я это получил. И вот тогда Джиён понял. Этот мальчишка — с его тонкими пальцами, с губами, пахнущими вином, с глазами, в которых отражался его собственный огонь — не был игрушкой. Он был зеркалом. Холодным, ярким, разбивающимся с каждым касанием. — Ты дурак, — прошептал Джи, резко отстраняясь, его пальцы все еще горели от чужой кожи. — Ты позволил мне быть им, — ответил Хонджун. Тишина рухнула между ними. И в ней — только сбитое дыхание и медленно оседающий пепел от сигареты в забытой пепельнице. Дрэгон шагнул назад. — Уходи, — хрипло сказал он, сжав пальцы в кулак. Хонджун не пошевелился. — Это то, чего ты хочешь? Джиен не ответил. Но он знал — нет. Хонджун медленно поднялся, поправляя свою рубашку, которая теперь сидела на нем слишком беспорядочно — словно и она чувствовала, что только что произошло. Подходя к двери, он на секунду замер. — Это не конец, хён, — мягко сказал Джун, не оборачиваясь. — Ты ведь знаешь, что я уже внутри твоей головы. Дверь закрылась. Джи остался один. Но он не чувствовал одиночества. Он чувствовал вкус чужих губ на своих. Запах чужой кожи на своих руках. И огонь, который Хонджун разжег в нем, — огонь, который уже не потушить. Он знал одно. Этот мальчишка ушел. Но теперь он был частью его мира. И Джиён ни за что не позволит ему исчезнуть.