Между строчек

Я не выходил из дома последнюю неделю. Конечно, сказать так всё равно, что соврать, выходить мне всё-таки приходилось, хотя бы для того, чтобы встретиться со своим редактором и объяснить, что со мной произошло, купить еду и сходить в больницу. Рука заживала спокойно. Живот тоже. Но это не отменяло боли и неудобства. Оставшееся время я просто лежал на диване и смотрел в потолок. И часто плакал. Во мне смешивались кучи чувств и эмоций: радость и гордость сменялись грустью и ненавистью к самому себе. Не раз за последние дни я прокручивал в голове случившееся, постоянно вспоминал о черновике рукописи, всё порывался сесть и начать писать книгу, но продолжал лежать. Я был правда по-настоящему горд от того, что сам разгадал загадку в Рюгатэй, единственный сумел сложить пазл и даже дал конкретное объяснение произошедшему, но… Но если бы я был чуть умнее, чуть ловчее, чуть смелее — я понимал, что думать так неправильно, что я правда молодец, что я смог… Чужие благодарности, наставления моего друга и чистая удача возвращали мне уверенность, иссякающую последние десять лет. От Митараи я так и не получил ответа. На следующий день после возвращения в Босядо я начал думать о драконе. «Сломай дракона». Оно снова начало крутиться в моей голове, и я невольно стал думать, а что произошло бы, если бы я его всё-таки сломал? На самом деле ничего. К этому времени Кику уже сделала всё, что было ей нужно и никого спасти бы мне не удалось, но всё равно было на душе отвратно от того, что я не смог спасти чужие жизни. Семь человек успели погибнуть. Не будь я столь медлительным, я написал бы письмо Митараи раньше, раньше бы узнал про дракона и может быть успел бы… Мне всё же удалось спасти Митико и Юки. Это было самым главным. Меня благодарили все, даже я сам себя благодарил за то, что смог просто сопоставить информацию: найти её, увидеть логическую цепочку. Но легче не становилось. Возможно, на это повлияло моя затворническая жизнь. Мысли съедали изнутри, и я никак не мог просто выпустить их из себя — мне срочно нужно было поделиться всем, но с кем? Я вновь осознал, насколько одинок. Особенно после того, как долгое время пребывал с большим количеством людей, с которыми приходилось общаться постоянно. Нельзя сказать, что тишина квартиры ухудшила моё состояние совсем, всё-таки в спокойствии я смог наконец-то просто вздохнуть и без давления проанализировать случившееся. Но под конец просто стало тошно. Вечером всё-таки пришлось выйти из дома опять. Редактор позвонил, попросил встречи и отказаться не получилось. Беседа оказалась полной копией той, что произошла сразу после моего приезда: «Всё в порядке?», «Как рука?», «Что с рукописью?». Ответы мои не изменились: «В порядке», «Пойдёт», «В ближайшее время начну работу». Разошлись спустя всего пятнадцать минут и, если бы мне не нужно было зайти купить ужин, я был бы очень разочарован тратой времени. Уже попрощавшись и отойдя на небольшое расстояние друг от друга я услышал вслед: — Исиока! Ты изменился. Как на это реагировать я не знал. Я сам понимал, что изменился — просто не мог не измениться, — но не понимал как, что именно так изменилось в моём поведении, что и другие начали это замечать просто взглянув на меня. Дверь в квартиру была открыта. На секунду меня пробило холодом, в голове пронеслись все возможные варианты от вора до простой моей забывчивости: я похлопал рукой по карманам, но ключи были со мной, я не мог не закрыть дверь. Аккуратно толкнув дверь я тихо вошёл внутрь, стараясь не шуметь, но это было достаточно сложно с гипсом на руке и отдающей болью в животе. Вокруг было тишина. Я осмотрел коридор, но ничего не заметил, в дальней комнате горел свет, но опасности не чувствовалось. Сердце больно ударило в груди. Под ногами стояли чужие ботинки. Я не мог их не узнать. Быстро скинув свои, почти упав, запнувшись, я вбежал в комнату, где горел свет. Митараи, сидя на полу, держал в руках мои записи. Он хмурил брови, сжимал губы, и, судя по страницам, читал последние записанные мной события. Те, где я писал о том, что в меня попала пуля. — Почему ты ничего не сказал об этом? Митараи злился. Наверное, никто бы и не заметил этого, но я, столько лет живший с ним, мог это заметить. Я застыл в дверях. — А нужно было? Слова сорвались с губ тихим неуверенным шёпотом. Я правда не думал о том, что Митараи нужна информация о моих ранениях, это и не было-то чем-то особенным, да и не в первый раз я подвергался опасности. Все наши «приключения» так или иначе приносили те или иные рубцы на теле и разуме, и ни разу Митараи ничего по этому поводу не говорил. Я продолжал стоять в дверях, опустил взгляд, совершенно запутавшись в происходящем. Что-то типа вины забилось внутри меня. — Я, конечно, сказал, что позабочусь о твоих похоронах, но я вообще-то шутил. Митараи отложил листы, поднимаясь на ноги. Обвёл мою фигуру взглядом, вздохнул и подошёл ближе. Я неосознанно сделал шаг назад. Я не стыжусь этого, я знаю, что трус, я признавался в этом много раз, но, честно говоря, ничего более страшного, чем злой Митараи, я так и не видел. Не могу сказать с чем это связано, но то, как накаляется атмосфера рядом с ним в эти моменты, как он выглядит — непривычно, — заставляют мои колени дрожать сильнее, чем дуло ружья перед лицом. Я был готов убежать и больше никогда не возвращаться в нашу квартиру. Когда Митараи поднял руки и протянул их ко мне, я зажмурился. И не открыл глаза даже когда, он схватил мои плечи и потянул на себя, обнимая. Аккуратно прижав к себе, чтобы не потревожить руку и рану на животе, Митараи с облегчением выдохнул мне в ухо. И я не сдержался, глупо расплакался, уткнувшись в его плечо. Мне стало невообразимо легко, будто весь скопившийся груз рухнул с моих плеч. Я пачкал его рубашку слезами, прижимаясь ближе, и не чувствовал ничего, кроме кроме его прикосновений. Мне казалось, впервые, за все годы нашего знакомства мы с Митараи были так близки. Мои ноги всё же не выдержали, и я начал чувствовать, как они подгибаются, но упасть мне не дали — сильнее ухватившись за меня, но всё ещё стараясь не потревожить раны, Митараи потянул меня к дивану, укладывая на него. Голова моя оказалась на чужих коленях. Я всё не мог перестать плакать. Слёзы катились по щекам, в носу щипало и хотелось выть, но я сдерживался, понимая, насколько это будет выглядеть глупо для сорокалетнего мужчины. Так не хотелось быть слабым в присутствии Митараи. — Ты молодец, — он сказал это твёрдо, так, как говорят об общеизвестных фактах, и это меня окончательно сломило. Я повернул голову, носом уткнувшись в его джинсы, и всё-таки тихо заскулил. — Никто кроме тебя не мог их спасти. И ты их спас. Ты молодец. Этого мне и не хватало всё это время. Это мне и было нужно — услышать, что я справился. Не от полицейских, загнанных в тупик, не от жертв, что могли теперь жить спокойно, не от редактора, знающего, что новая книга станет бестселлером. Мне нужно было услышать это от Митараи. От человека, которому понадобилось бы всего два дня, чтобы раскрыть дело. Но он доверился мне, потому что знал, что я смогу. Он не просто верил, он именно что знал. Рядом с Митараи легко было почувствовать себя неполноценным — он всё же был гением, за мыслями которого невозможно было угнаться. Это чувствовал не только я, это понимал и сам Митараи, ведь иначе бы он не уехал заграницу, не оставил меня одного. Не отдал бы мне во власть это дело. Ему нужно было, чтобы я сам понял, чего стою, чтобы я стал более уверенным в себе. Я понял, я стал. Нужно было прекращать так от него зависеть, но… Но плохо мне было не потому, что на меня свалилась ответственность. Плохо мне было потому, что рядом со мной не было самого близкого мне человека, пока я переживал ужасы и думал, что через секунду умру. Я не хотел уходить, не взглянув в его глаза ещё раз. Я не знаю, когда прекратил рыдать, я не знаю, когда уснул. Последнее, что я помнил, — пальцы мягко перебирали мои волосы и шёпот, повторяющий, что я молодец.