Неповторимый закат

Лучи догорающего солнца сияли, подобно расплавленному золоту, озаряя ступени крытой террасы, на которой, прислонившись спиной к колонне, восседал король героев, со скучающим видом взирая на округу, но не видя в ней ничего, достойного своего внимания. С наступлением заката жизнь в городе замедлялась, и её течение становилось всё меньше и меньше, пока гомон голосов, похожий на птичий клëкот, не стихал окончательно, а поток на улицах не иссякал совсем, подобно пересохшей реке. В былые времена дни текли бесцветной чередой, сменяя друг друга, но оставляя в памяти не больше, чем одну-две строки, высеченных на обожжённой глине: "Сегодня без происшествий". И лишь недавно всё решительным образом изменилось, перевернувшись с ног на голову. С приходом Энкиду жизнь в Уруке потекла совсем иным чередом, и хилый ручей превратился в шумную, полноводную реку, несущую свои воды куда-то в даль, сияющую ярко-золотым светом. С виду всё оставалось прежним. Разве что, подающих надежды дарований становилось побольше, да с куда большей охотой решались давно скопившиеся дела и назревшие проблемы. Однако... Само присутствие орудия небес во дворце словно облагораживало сами эти стены, наполняя их биением новой жизни. Гильгамеш встрепенулся, ощутив приближение своего единственного друга задолго до того, как услышал хотя бы единый шорох. Он мог бы даже не оборачиваться, чтобы проверить: присутствие Энкиду всегда ощущалось, словно мощная волна тепла, подобная лучам полуденного солнца, однако это тепло согревало, не обжигая. – Так и знал, что найду тебя здесь, – размеренно произнёс мягкий, мелодичный голос, неизменно вызывающий у короля героев лёгкую полуулыбку, разительно отличающейся от той надменной усмешки, царящей на губах правителя Вавилона в обычное время. Гильгамеш медленно обернулся на голос, привставая со своего места, и перехватил мягкую, слегка прохладную ладонь, молча сжимая её в своих пальцах, осторожно, но решительно утягивая того за собой. Энкиду, явно не ожидавший такого напора, невольно поддался ему, вскоре оказываясь рядом, на прогретой солнцем поверхности, и чуть заметно улыбнулся. – Смотри, – без каких-либо пояснений, твёрдым голосом с лёгкими игривыми нотками произнёс король героев, указывая на горизонт. Энкиду умолк и принялся всматриваться туда, куда указывал ему Гильгамеш, однако, не найдя там ничего интересного, вскоре перевёл на друга озадаченный взгляд, всматриваясь в алые глаза напротив. Между тем, юноша, сощурившись, хранил молчание, словно намереваясь продлить интригу, а затем, не выдержав, разразился негромким, но довольно звонким смехом: – Видел бы ты, каким изумлëнным стало твоё лицо! Гильгамеш перевёл взгляд на зеленоволосого юношу, и взгляд царя вновь смягчился. – Я лишь хотел показать тебе, как заходит за горизонт светило, возвещая окончание одного из множества дней твоего пребывания в Уруке, – с неожиданной торжественностью произнёс Гильгамеш, всматриваясь в глаза цвета хризолита, чистые и незамутнëнные, глубокие и ясные, как воды Персидского залива. Энкиду мягко улыбнулся, медленно осознав, что от него требуется, и кивнул, отзываясь негромким эхом: – Ты прав. Этот закат действительно красив. Ты потому позвал меня сюда? Гильгамеш звонко хмыкнул, и в уголках его губ промелькнула торжествующая улыбка: – Разумеется. Подумай о том, что Солнце, восходя над нами каждый день и опускаясь за горизонт по вечерам, всегда проходит один и тот же путь, но сочетание красок на небе никогда не повторяется. Оно всегда иное. В каждый из множества дней. Прямо как... – улыбка короля героев приобрела оттенок мечтательной задумчивости, – ты сам, Энкиду. На миг воцарилось абсолютное молчание. Глаза зеленоволосого юноши вновь расширились, в то время как его разум силился поспевать за странным полётом чужой мысли. – Я сам? – с удивлением в голосе переспросил Энкиду, склонив голову чуть набок, по-прежнему посматривая краем глаза за постепенно темнеющим горизонтом, будто заходящее солнце способно было дать пояснение разворачивающейся беседе. – Ну, разумеется, – с лёгкой снисходительностью в голосе отозвался Гильгамеш, негромко вздыхая, и с лёгким изумлением слыша тихий, едва слышимый смех своего друга. – Гильгамеш, – произнёс Энкиду с ноткой очевидной нежности, от которой сердце короля героев ощутимо пропустило удар, – значит ли это, что ты сравниваешь меня с самим Солнцем? Не слишком ли это большая честь для простого оружия, вроде меня? Несмотря на то, что юноша повторялся, в этот раз в его голосе звучал отголосок лёгкой иронии и даже тень игривой провокации, что не укрылось от слуха короля героев, и тот, подняв взгляд на орудие Небес, неожиданно придвинулся ближе, негромко вздыхая. Взгляд алых глаз остановился на ясных и чистых омутах напротив, после чего ладонь Гильгамеша мягко коснулась зелёных волос, мягко убирая одну из прядей с лица, нежно заправляя её за ухо, после чего кончики пальцев осторожно огладили бледную кожу, замирая на чужой щеке на какой-то короткий миг. И, прежде, чем отстраниться окончательно, Гильгамеш, склонившись вперёд, грустно улыбнулся и очень тихо произнёс: – Похоже, ты так ничего и не понял, Энкиду. Юноша мягко отстранился, но продолжил говорить всё тем же тихим голосом. Любой, кто увидел бы короля героев таким, вероятно, был бы настолько поражён увиденным, что от изумления скончался бы на месте. Но, к счастью, сейчас здесь никого не было. – Разумеется, ты совсем не похож на Солнце, – проговорил правитель Вавилона, вновь устремляя взгляд к горизонту, на котором догорали последние отблески золотых лучей. – Я лишь хотел сказать, что, как и небесное светило, ты неизменен и верен себе. Но в то же время ты, – Гильгамеш сделал многозначную паузу, и его глаза скользнули в сторону Энкиду, сидящего напротив. На мгновение лицо царя озарилось искренней, мягкой улыбкой, почти незримой, но преображающей всё его лицо разом, заставляя буквально воссиять внутренним светом и облагораживая и без того изящные черты: – Подобно Солнцу, ты озаряешь и согреваешь собой этот мир. Всегда – по-новому, однако... Алые глаза застыли на лице Энкиду, словно стремясь запечатлеть его в памяти на целую вечность, а ладонь царя героев неожиданно скользнула вперёд, нащупывая чужую прохладную ладонь и переплетая пальцы, а непривычно мягкий голос негромко договорил: – ...в отличие от Солнца, ты никогда не встретишь твой закат. Услышав эти слова, Энкиду, лишённый как тщеславия, так и гордыни, просиял, ощущая, как его сердце наполняется безграничным теплом, мягко сжимая ладонь в ответ, ощущая, как согреваются его собственные пальцы, и эхом отозвался: – Если следовать твоей аналогии, то Солнцем должен быть ты, ведь, даже если ты видишь моё сияние, то оно – лишь отражение твоего внутреннего света. Однако Гильгамеш в ответ на это лишь звонко усмехнулся, отзываясь: – Будь ты Солнцем или Луной, я никогда не дам твоему свету угаснуть. И, даже зайдя за горизонт, ты не познаешь забвения. Энкиду, неожиданно посерьëзнев, лишь покачал головой: – Боюсь, даже твоей власти будет недостаточно, чтобы распоряжаться восходом и заходом светил. На губах живого оружия заиграла провокационная улыбка: – Не говоря уже о человеческой памяти, зыбкой и переменчивой, как вода. Однако король героев ничуть не смутился от подобных рассуждений и лишь более ощутимо сжал чужие пальцы в своих, ощущая, что они стали гораздо теплее, после чего мягко, но решительно произнёс: – В таком случае, я запечатлею это мгновение в своей собственной памяти. А затем, прежде, чем Энкиду успел произнести хоть слово, его губы оказались в плену чужих. Жаркий поцелуй обдал юношу жаром с головы до ног, и он благодарно улыбнулся, нежно отвечая на этот порыв. На небе плавно догорал солнечный диск, медленно сменяясь серебристым светом луны на ясном, глубоком небосводе, и с мягким шорохом, неслышимым для человеческого слуха, мгновение медленно входило в вечность, навсегда запечатлеваясь на её страницах.