Ландыш

Они кричали, бегали, резвились. Танцевали, смеялись, пьяно и рьяно читали друг другу стихи и сочиняли на ходу ужасные оды. Таково было Общество мертвых поэтов в катарсисе экстаза, веселья и пары шотов текилы.       Тодд чувствовал себя одиноким черным лисенком на лужайке со своими собратьями-лисятами. Дело только в том, что все лисята рыжие, а он один черный.       Во-первых, он не пил. Во-вторых, он весь вечер смотрел на Нила, а в-третьих, всего было как-то слишком много, чрезмерно часто приходилось на что-то отвечать или о чем-то говорить, пытаться расстроиться или испугаться, позлорадствовать или отпустить уместную шутку. С каждой минутой Тодд все больше и больше леденел, пока не опустился с тяжестью на кашемировое лиловое кресло, сжимая свой стакан с теплой газировкой. Конец осени, поэтому газировка теплая. Тодд не брезговал.       — Тодд, мы играем в Крендель! — прокричал Нокс. — Слышишь? Давай с нами!       — Да, Тодд, погнали! Это простяк! — добавил живой возглас Чарли.       Но Тодд не мог подняться. Стало слишком тесно, слишком много всего, слишком шумно. Ему показалось, что от него чего-то требуют, а он ненавидел требования. Даже безобидная игра стала для него какой-то странной, далекой тревогой, и он чуть вжался в кресло, еле-еле заметно.       — Я пас, — тихо сказал он. — Извините.       — Ну-у, обидка, — пьяно протянул Нокс. — Ну ничего, надумаешь еще!       "Да, надумаю".       Тодд поднялся, поставил стакан с содовой на стол и ушел. Просто стало слишком много. На крыше холодно, но Тодд сидит в рубашке. Внутри тоже холодно, но тут уже ни дубленка, ни шуба не спасет. Просто холодно и вот. Такие дела.       На крыше холодно, но Нил поднимается без верхней одежды. Тоже в белой рубашке, немного мятой после веселья. Вот он умеет веселиться - Тодд ему так завидует. Вот бы все было просто. Вот бы веселиться с людьми было просто.       Сначала Нил ничего не говорит, просто медленно подходит к другу; также медленно, не напрягая, садится рядом, не касаясь, и тем не менее Тодд чувствует его близость. Внутри все еще холодно, но когда Тодд поворачивается к Нилу и убеждается, что это его глаза, его волосы, его все - становится хотя бы чуть-чуть легче. Хотя бы одна тревожная снежинка рассыпается и пускает в сердце ландыш, а по венам растут его слабые корни.       — Привет.       — Привет.       Нил думает, хмурится вдаль, потом спрашивает коротко:       — Как ты?       Тодд молчит. Не знает, что ответить и что нужно ответить. У него опять ощущение, что от него чего-то просто ждут, что есть какой-то социально приемлемый ответ, но такой просто не приходит, и Тодд мучается с этой задачей, как с транскрипцией латыни. Больно. Снежно. Ландыш уныло качает лепестками.       — Стало шумно и много, — наконец говорит Тодд. — Просто слишком.       — Тебе тяжело?       — Да, — шепчет он. — Не так как тебе.       — А ты бы хотел, чтобы было как мне? Ты хочешь общаться с ребятами?       — Да, просто, — Тодд даже бесится, хочет уколоть, как-то задеть, потому что защитный механизм теперь срабатывает в ярость и отчаяние. — Просто все сложно. Все не так. Ты не понимаешь. Вам просто повезло. Мне - нет.       И Тодд краем сознания понимает, что говорит чушь, что Нил сейчас посмеется над его ропотом и просто покинет. Оставит. Хотя Нил, вроде бы, уже говорил, что хочет общаться с Тоддом. Но общение это одно, а такое - это уже за гранью. Ландыш трясется.       Тодд сначала не слышит, а потом через туманный заслон просачивается словесный лучик:       — Я понимаю тебя, — говорит Нил.       И этого в коем-то веке просто достаточно.       — Мне тоже не повезло, — Нил аккуратно приближается и обнажает левую руку, закатывает рукав рубашки до самого плеча. Там, где пролегают сухожилия, виден был след от зажигалки. Накипевшая маленькая буря.       Тодд долго смотрит на след, потом смотрит опять на Нила, а тот как-то стеклянно улыбается и пожимает плечами.       — Я справляюсь, — он оставляет рукав поднятым. — И ты справишься. Я с тобой справлюсь, а ты - со мной. Идет?       Тодд молчит, а потом, очень желая верить в Нила, верить в его слова с тем пиететом, с которым люди смотрели на Прометея и с которым конкретно американцы смотрели на Оппенгеймера, мягко произносит:       — Идет.       И ландыши расцветают, а снежинки падают.