И это пройдёт

Сэр Макс из Ехо чувствовал, что больше не принадлежит сам себе. Вроде бы он всё ещё контролирует своё тело, но каждое движение он совершает не из своего желания, но необходимости — как правило, чужой. Он всё ещё много гуляет, но прогулки по мозаичным мостовым тоже принадлежат не ему — их любил старый сэр Макс, и теперь каждый шаг ощущается как попытка встать на свой же след. Куда оно всё делось? Лонли-Локли встретил его тогда в полностью коричневой одежде, со странным узором — не то растительным, не то просто геометрическим, но без чётких углов. Вот так, и тюрбан, и полы лоохи — ни единого белого пятнышка. Потом стало известно, что это была чужая, уже несколько дней как засохшая кровь. Они увидели друг друга во дворе дома зажиточного горожанина, который одним из первых погиб в охоте за Пустым сердцем. По земле здесь как будто прошлись вдоль и поперёк сохой, не осталось ни цветов, ни травы, одно лишь и так уже сухое, а теперь ещё и изломанное дерево. Макс знал, что Шурф ни секунды не сожалеет о своих личных убийствах — он вообще никогда и ни о чём не жалел, даже когда запрягал очередную морализаторскую телегу. Что уж говорить про нынешние времена. Шурф издалека увидел Макса, шагающего ему навстречу, и как-то неловко дёрнул плечами, когда тот подошёл совсем близко. У Макс был измазан в саже, по его лицу чёрными полосками спускались борозды от слёз, а рот бессильно кривился. По всей видимости, безумие, которое наслала на него Книга огненных страниц, смогло его обездвижить. А теперь, когда Пустое сердце сыто, Книга догорела, запах безумия стал рассеиваться. Окончательно Макса добили перчатки: они были на его старом друге, такие же запачканные, как и вся остальная ткань. Раньше он думал, что испачкать эти перчатки в принципе невозможно, хотя бы из-за истошной чистоплотности их обладателя, а то и по причине их внутренней силы. Что ж, если даже эти руки удалось замарать, значит, дела совсем плохи. Прошло около половины дюжины дней, а Макс так и не послал ни одного зова никому из Тайного сыска. Они, стоит отметить, тоже не проявляли желания говорить. Макс понимал, что в этой игре в молчанку он один не проявляет инициативы, потому что боится услышать пустоту в ответ. Его коллеги, надо полагать, просто пользуются форс-мажором для зализывания ран. В Ехо почти никого не осталось — Шурф уничтожил, надо полагать, большую часть жителей столицы. Всё это время Макс жил у него дома, но они почти не переговаривались. Первое время Макс ожидал появления мстителей: должен же остаться хоть один человек, который придёт в бессильной ярости к Безумному Рыбнику с требованиями воскресить мёртвых или сделать хоть что-нибудь, убить себя или убить просителя, например. Шурф рассказал, что на него набрасывались группами, сначала по шесть или семь человек, потом группы укрупнялись, пока лица не становились похожи одно на другое, а сама толпа — на косяк рыб. Вообще-то Макса не слишком интересовали подробности недавней войны всех против всех, но поначалу им было нечего обсуждать. Макс узнал, что Гуриг VII тоже погиб. Макс всегда считал короля самым неприхотливым из всех известных ему монархов, но оставить Соединённое Королевство без правителя смогли именно его слуги. Хотя им и было велено покинуть дворец, а затем и город, жили они все поблизости, и большинство так и не успело уехать на достаточное расстояние. Считается, что Гуриг погиб от рук своего камердинера: Макс посчитал, что эта гипотеза слишком проста. В охоте за Пустым сердцем старые обиды, если таковые и имели место, не могли обладать такой силой, чтобы кто-то смог воспользоваться случаем и свести счёты. Последним, кого убил Шурф, был, естественно, Джуффин. Он точно рассчитал, когда ему стоит появиться — и вышел на сцену в момент, когда Шурф мог уже дотянуться рукой до проклятого цветка. На месте этой руки Джуффин и вернулся с Тёмной стороны. Перед глазами Макса одна за другой всплывали картинки: Джуффин падает, будто сражённый сердечным приступом, замертво на цветок; Джуффин превращается в пепел и оседает на пульсирующих лепестках; рука Шурфа прорывает его плоть, капли крови и куски органов падают на землю. Он не знал, что из этого ближе всего к исторической правде: Шурф замолкал, стоило завести разговор. Можно было бы подумать, что он так переживает тяжёлую утрату или испытывает чувство вины. Однако было очевидно: это смесь досады и такой зависти, на какую только способен человек.