Из 209-ой.

— Дадзай! Осёл бинтованный, открой грёбаную дверь! (Чтоб я ещё раз на такое согласился…) Вот и он, студент Московского лингвистического ВУЗа по обмену — Накахара Чуя, рыжеволосый-голубоглазый красавец, любимец профессоров, одетый всегда как нельзя лучше, вежливый, несколько загадочный и непреступный (так бы ты сам себе польстил), Стоит сейчас где-то в Ховрино на шестом этаже панельки серенькой и как не в себя материт дверь. Ну, точнее, человека за ней находящегося. Прошло ни много ни мало, пятнадцать минут, а его «любимая нежно головная боль», носящая имя Дадзая Осаму, не соизволила ответить ни на один телефонный вызов и даже умудрилась проигнорировать почти беспрерывную трель дверного звонка. (Что я тут делаю. Что я тут делаю. Что я тут делаю.) Заглянуть к непутёвому однокурснику обещала другая девушка из их группы, чтобы проверить, живой ли тот вообще и что планирует делать, когда нагрянет уже наверняка скорое отчисление за прогулы. Но, внезапно, планы у той изменились, и, как самому ответственному человеку, она впихнула Накахаре в руки несколько конспектов лекций, оставила адрес на клочке бумаги и убежала. Фантастика. Шик. Блеск. Прекрасно. На этом цензурные выражения кончились, и ему ничего не оставалось делать, как поехать. Занятия кончились только к трём часам дня и таиться невесть куда было не самой приятной перспективой. Дорога и поиск нужного дома, так как цифры в адресе были начерканы весьма небрежно, в общем и целом заняли около часа с небольшим, и сейчас он попросту теряет здесь бесценное время. Если уж и быть откровенным, можно было бы, конечно, плюнуть на это всё, вообще не приезжать (вряд ли кто-то тебя за это осудил), Или оставить конспекты в почтовом ящике да поскорее вернуться к себе, но будет не очень здорово, если такое всё же вскроется, да исовесть бы его загрызла намертво: вдруг и вправду помер или ещё что случилось? (Почему меня это волнует.) Парень не самый приятный, этот Осаму: долговязый, с тёмно-каштановыми патлами и глазами карими, хитрющими, как у лиса, с дурацким акцентом, напоминающий французский или же просто картаво произносящий «р», постоянно в пластырях и бинтах, как будто его еженедельно перекатывает фура на полном ходу, заумный, но с бесконечным запасом колкостей и шуточек, посылаемых, зачастую, именно в сторону Чуи. Кажется, Дадзаю просто нравится смотреть, как он бесится, а Накахара же вечно даёт ему желаемое, мгновенно реагируя на остроты и подколы. Как-то раз пришлось этого придурка по всему зданию гонять шваброй из подсобки, когда тот водой его окатил… ребячество. Глупое ребячество. Чуя погорячился, а Осаму отсмеяться не мог, аж на пол свалился. История не единственная, но самая запоминающаяся. Но при всех своих выкрутасах он ещё и у девушек вниманием пользуется… странный тип. Странный и раздражающий. — Вот же зараза, а… — парень ещё раз позвонил в дверь. Всё, плюнуть и уйти. Пошёл к херам. Придёт на пары — пендаля пропишет… Но, вдруг, межквартирная дверь раскрылась, чуть не прибив Накахару к стенке. Мужчина, лет сорока, в тапках, замызганной майке и с сигаретами в кулаке, вышедший из-за неё, оглянул его не то вопросительным, не то презрительным взглядом. «Пижон», вот что в нём читалось. — Ты что забыл тут, малой? — низким басом спрашивает мужчина. — Э… я в 209-ю, там однокурсник мой живёт, — чуть растерявшись проговорил Чуя. — Он вообще дома, не знаете? Снова с ног до головы окинув его уже взором изучающим, мужчина молча вышел на лестничную клетку, не запирая дверь за собой. Расценив это как допуск, Чуя, вдохнув и выдохнув, зашёл в холл. Вот она, двести девятая, слева в дальнем углу. Вдоль бледно-зелёной слегка грязноватой стены стоял велосипед, комод, обставленный по бокам хламом в пакетах. Охровый линолеум с чёрными крапинками на полу выглядел пошарпанным и невероятно пыльным, лампы под потолком светили тускло: первой мыслью было то, что место это похоже на могильник. Сквозящая прохлада, грязь, полумрак… бр-р, как тут люди вообще живут? Чуя позвонил уже в квартирный дверной звонок, усталой трелью разлетевшийся по квартире изнутри. Какое-то движение послышалось изнутри. — Осаму, открывай давай! По прошествие минуты или двух, наконец, дверь с мягкой облупившейся обивкой приоткрылась сначала лишь на пару сантиметров, а потом и настежь. — Какие люди, — на пару мгновений на лице Дадзая расплылась ехидная улыбка, но так же быстро пропала. — Выглядишь ужасно. И это даже не преувеличение: измятая полосатая пижама с какими-то пятнами висела на нём мешком, под глазами были огромные круги, волосы лохматые и грязные даже больше, чем обычно. И запах… странный, как будто бы всё вокруг него пропахло больничным эфиром и потом. Откровенно ужасное сочетание. — Знаю-знаю, дорогой мой, — голос охрип, звучит довольно мрачно, пусть он и пытается сохранить нотки натянутого озорства или весёлости. — Новая шляпка? Тебе идёт! В женском отделе нашёл? — Катись к чёрту, а, — со злобой фыркнул Накахара в ответ. — Я пришёл не для того, чтоб твои издёвки выслушивать. Проверяю, помер ты или нет. — Ах, так ты навестить меня собирался, а не покрасоваться! Ну чего же ты стоишь, проходи! — Дадзай отошёл в сторону, предлагая войти в квартиру. (Откажись, уже насмотрелся. Пошли его. Иди домой.) Чуя пересекает порог, не снимая ни пальто, ни обувь, безразлично-оценочно, а, если уж быть честным, с заметной толикой брезгливости, глядя на плачевное состояние жилища. Хотя, наверное, всё не так уж и плохо: довольно приличная однокомнатная квартирка, но, очевидно, давно никем не прибираемая; обои серовато-бежевые с расплывчатым цветочным узором, судя по освещённому, видимо с кухни, солнечным светом квадратом на стене, на полу в полутёмном коридоре лежат листы серой газеты, старые бинты от перевязок, пару банок из-под самого дешёвого пива, и какие-то записки; на четырёхногой вешалке нагромоздилась уйма вещей, которым, по хорошему, стоило бы лежать в шкафу (господи, это бельё что ли весит?), а часть из них вообще валялась комом (в той чёрной рубашке он точно видел Осаму на учёбе…). — Ты почему не вышел, когда я в дверь звонил? — ванная. Фая дверь распахнута; света нет, но видно, что под потолком кусок обоев отошёл и угрожающе свисает вниз, а в самой же ванной явно была вода. — Убрался бы хоть, раз дома сидишь. — У меня звонок тыщу лет как сломан, — слабо усмехнулся Осаму, следуя за ним. — И сколько ты как идиот простоял, пытаясь дозваться? Вот же гадство. Нужно было сразу по соседям звонить, а не дожидаться этого полудурка. — Достаточно, спасибо, — процедил сквозь зубы Чуя. — А телефон? — Разрядился. Кухня. Маленькая довольно. Окно чистое, к удивлению, без разводов, и вид хороший, на реку: солнце, медленно опускавшееся ниже, вдобавок начали закрывать облака: сегодня дождь обещали. На газовой плите стоит чайник, рядом кастрюля, от которой едва заметно веяло не самыми приятными ароматами (мерзость. Неделю так простояла?), в раковине гора немытой посуды с намертво присохшими остатками еды, холодильник открыт (только пачка майонеза и контейнер иссохшего риса, серьёзно?), на столе, покрытом клеёнчатой и липкой скатертью с узором из клеток, недопитая кружка чая и квитанции. Да уж. — И что, так не судьба на зарядку поставить? — он оборачивается: Дадзай стоит в дверном проёме, скрестив руки на груди, а он замирает у окна. — Тебя не было несколько недель на учёбе, ты живёшь в засранном клоповнике, как видно, вообще не жрёшь и даже не удосуживаешься сказать, что ты тут не сдох, блядь! — сам не понимая, что его так разозлило, Накахара чуть повысил голос в конце фразы. (Плевать. Плевать. Именно на тебя мне плевать, клоун хренов. Но я ору на тебя сейчас из-за того, что ты в отвратительных условиях, что за ересь.) — Электричество отключили, — пробубнил тот, цокнув языком. — Да и какая тебе разница? — Продление оплаты? Работу найти? Занять, в конце концов у знакомых? Не пробовал? — вопрос проигнорирован не то в порыве негодования, не то намеренно. Осаму застыл, будто бы в раздумьях. — Я всё равно не планирую жить дальше. Просто жду, когда наконец помру. Думаешь я совсем не пытался что-то изменить? — Дадзай закатывает глаза с едкой улыбкой. — Не вышло. Денег нет — так может это сигнал? Но, как видишь, — он пожал плечами, оглядел себя и хмыкнул. — Пока и такое мне не даётся. Постоянно что-то идёт не так. — И ты решил пустить всё на самотёк? Потому что так проще? — вопросительно окидывает его взглядом Накахара. — Вероятно-вероятно… да только легче не стало. Повисло молчание. На самом деле, не столько продолжительное, сколько обескураживающее, удручающее нарочитым спокойствием и ровностью голоса собеседника. Все детали в голове уложились как-то само собой, образовав картину расплывчатую, но понятную на уровне подсознания, грудь стиснуло странное чувство. Не являющееся ни злостью, ни презрением, ни жалостью — это смутная горечь и фантомное ощущение фальши во всём вышесказанном, осевшие как смогом в альвеолах. Накахара особо не задумывался о смерти — о самоубийстве подавно: жизнь монотонна временами, жизнь способна на жестокость, жизнь заставляет прокручивать тысячи моментов, сотни ошибок и альтернативных исходов, провоцирует утонуть в чёртовом болоте самоненависти, приходя резкими вспышками, ослепляя, но, в конечном итоге, кратковременное затмение сходит на нет. Разве не в этом её естество, её смысл? Испытание на «кто первый отступится». (И неясно, кому как повезёт.) (Чем больше будешь задумываться, тем бессмысленнее всё будет.) (Иди домой. Пусть так и сидит на заднице ровно и ждёт конца.) Дадзай скучающе смотрит на него. Он не кажется вовсе потерявшим запал, но дико обессилевшим и разочарованным. — Всё, посмотрел? Что-то ещё нужно? — голос приобрёл мрачные нотки (строить из себя что-то надоело?), короткое ожидание ответа в несколько секунд, вздох, разворот, шаги прочь, — Дверь за собой прикрой, как соберёшься уходить, — сворачивает в сторону комнаты. (Ты свободен. Нянчиться ты с ним не обязан.) — Подожди. (Домой). Я могу помочь (?)