Ты мог бы сбежать

Ты можешь быть бесконечно преданным ей, с затаённым удовольствием падать к её ногам в очередном спектакле «хозяйка и пёс», подавлять желание зарычать, прятать свои клыки, мокро целовать её руки, а затем покладисто, словно ручная зверушка, бежать по команде «фас» стоит ей на кого-то пальцем указать. Смотри-смотри-смотри на неё. Влажно, заискивающе, чувствуя, как плещется жгучая мольба в собственных глазах — серых, блядских, остекленевших. И потом смотри-смотри-смотри, как ей будет плевать на тебя со всей твоей собачьей натурой, ей самой же выдрессированной. /Ча Сиён/ Пенелопа показательно обвиняет тебя за всё и во всём, не чувствуя за собой ни вины, ни раскаяния. Чувствительно бьёт поддых, не соизмеряя силу, не щадя, не л ю б я, чтобы ты снова пал, как твоя родина, и задохнулся. Будто ей одной больно, мерзко и тошно, будто она здесь — единственная жертва, достойная сочувствия и понимания. Как бы не так. Будь твоя воля, сам бы давно в себе это вытравил со всем тем бывшим от привычного человеческого, но оно засело накрепко. Бей-бей-бей в отместку, так же жестоко и без капли жалости, не спотыкаясь о глаза-изумруды, в которых читался дикий ужас. Твоя задача проста: обезглавить кронпринца и забрать хозяйку с собой. Давай, как обещал, когда запально кричал, царапая и срывая пересохшую глотку до крови часами ранее, требуя ответ на один-единственный вопрос, когда глаза полнились бессильной солёной влагой от несправедливости, потому что сколько не бейся — она выбирает этого имперского ублюдка, когда пожар в груди, как раскалённый драконом воздух, жёг и плавил лёгкие под натиском отвратительных чувств и дышать не хотелось совсем-совсем. Почему бездействуешь? Почему вкладываешься наполовину, а то и меньше? Почему твои руки слабы и нерешительны? Почему ты её любишь, Иклис? /Ча Сиён/ Пенелопа ведь никогда не была с тобой снисходительна и уж тем более добра по-настоящему; что ни жест, то своевременный отказ и заготовленный удар по кровоточащему сердцу. Никаких «люблю», никакого «ты мне нужен», лишь взгляды недоумённо-равнодушные — вбитые в небо камни, а вернее фальшивые бриллианты на чёрном шёлке и луны остроколющие осколки, что впиваются в кожу натянутыми стрелами, пронзая грудь. Она отмечена ядом, который распространяет в этом мире, змеиная улыбка закрадывается в уголках губ каждый раз лицезрея, как ты убиваешь и убиваешься, как пьёшь горькую чашу сполна, наравне с остальными жертвами её чар, подобно смертоносной зиме, всаживающей ледяные иглы в истерзанное судьбой тело, разум и душу. Ей плевать было, есть и будет. Зачем же эти безнадёжные чаяния? Смотри-смотри-смотри на неё одну, боясь коснуться, вновь навредить, не уберечь от всего и себя в первую очередь, пока не станет слишком поздно. И люби-люби-люби до самой смерти, вставая меж ней и огнедышащей пастью золотого бога гнилой империи. Ты мог бы сбежать. Но жить без неё — ты не можешь.