Молюсь тебе

« … если бы он сам знал, что вознесется, то сделал бы все, чтобы умереть раньше. Потому что проживать свой век человеком, зная, что придет твой час, и ты уйдешь на перерождение и забудешь всю боль пройденного пути — это одно. Другое — понимать, что твой удел — вечность. Но если кто и мог стать Богом мщения, то это только Цзян Ваньинь. Самый грозный глава из всех существующих, оказавшийся на тонкой грани между богами и демонами, почитаемый обеими сторонами, забравший и в небеса титул Саньду Шэншоу — он был истинным духом мщения и справедливости. Его боялись, ему молились, прося справедливости. И он отвечал, если мольба была достаточно сильна. От небесных молний гибли насильники и убийцы, твари, разорявшие поселения. Но если молящийся был нечист в мыслях, или злодеяние не соответствовало требуемому им наказанию, то гнев грозного бога падал на голову несчастного. От того и просить к нему со временем ходили только те, кому это действительно было нужно. Чье сердце пылало яростью и болью, как у самого Саньду Шэншоу когда-то…» — Опять? Цзинь Лин, он эту сказку наизусть знает, — Цзинь Лан вошла в детскую, тихо шурша одеждами. — И не слишком ли она ему не по возрасту? — Но, мама, я его сам попросил, — маленький сын забавно нахмурился и надул губы. — Это моя любимая сказка. — Конечно-конечно, — Цзинь Лан наградила мужа смеющимся взглядом и заворковала над ребенком, укрывая его одеялом на ночь. В Ланьлин Цзинь пришла осень, и во дворце стало прохладно. — А теперь давай спать. Сын безропотно позволил поцеловать себя в лоб, но стоило ей выпрямиться, как он тут же развернулся к отцу, оставшемуся у окна. — Папа, а когда дедушка придет? — Соскучился? — Цзинь Лин подошел к наследнику с мягкой, чуть грустной улыбкой. — Скоро. Надеюсь, что скоро. — А почему мы никогда не ездим к нему в гости? — блестя любопытными глазенками, продолжил допрос сын. — Потому что всегда занят. Но когда ты немного подрастешь, уверен, что он найдет время. А теперь спать. — Хорошо, — маленький непоседа зевнул, и Цзинь Лин, поцеловав его в лоб и пригладив волосы, вышел из комнаты вслед за женой. Кивнул в ответ на ее вопросительный взгляд и свернул в сторону от основного коридора. Миновал большую залу и вышел на террасу, устроенную на берегу небольшого рукотворного пруда, посередине которого, в окружении лотосов возвышался небольшой алтарь под козырьком. Простой, грубоватый, оплавленный от удара молнии, с серебряным колокольчиком, висящим над ним. — Дядя, — пройдя до него по узкой дорожке, Цзинь Лин опустился коленями на камень, сложив ладони в молящем жесте. — Я так скучаю по тебе. Знаю, я никогда не говорил тебе этого, пока ты… пока ты был. Но мне так не хватает тебя. Прошу тебя, молю тебя… Хоть на день, хоть на час, но вернись, спустись со своих небес на землю. Поговори со мной, поругай меня, только покажись! Давно уже остались позади детство и юность, у него самого уже подрастает сын, но боль никак не утихнет. Сожаление, вина, и хочется плакать. Дядя, который всегда казался чем-то незыблемым и вечным, на которого можно было орать и отталкивать, фырча на то, как надоела ему опека, вдруг однажды перестал быть. Человеком, Главой Юньмэн Цзян, его дядей. Стал небожителем, а для Цзинь Лина — почти что мертвецом. О, какой переполох это вызвало в Поднебесной! Как смеялся Цзинь Лин, когда вчерашние злопыхатели и завистники, сплетники и ненавистники вдруг поняли, за чьей спиной распускали сплетни и кому строили козни. Еще бы, ведь грозный, страшный, надменный и насмешливый, такой нелюбимый всеми, кроме юньмэнцев и Цзинь Лина Цзян Ваньинь вдруг вознесся. Как шипели Лани, как побледнел Не Хуайсан, и как Вэй Ин, которому в тот же миг вернулось его прежнее ядро, вдруг стал маленьким и потерянным, словно куколка с обрезанными нитями. И нет, Цзинь Лину было его не жалко: это в пятнадцать он еще мог заслушаться его речами, а в двадцать он уже искал общества другого дяди. Вот только до того уже было не долететь и не добраться. И даже письма ему теперь не напишешь, только молиться и остается. Цзинь Лин зажмурился, гася готовый вырваться всхлип. Он так давно не видел дядю… Только к его сыну, названному в его честь, Цзинь Чэном, грозный Саньду Шэншоу сейчас являлся. Только его он сейчас опекал и защищал. А Цзинь Лин… — Прости… … страшно поссорился за месяц до его вознесения и мириться тогда не собирался, не считая себя виноватым в собственных упреках за «неподобающее отношение к Вэй Усяню». Каким же он был идиотом. — Мне так жаль, дядя… так жаль… Я хотел бы сказать, что люблю тебя, не твоему алтарю, а тебе. Пусть даже наорешь или пригрозишь переломать мне ноги. Я… — Думаешь, я этого и так не знаю? — знакомый до мельчайших оттенков голос за спиной был словно… словно… как снова начать дышать после того, как задохнулся от удушья. — Дядя! — Цзинь Лин развернулся стремительно, порывисто, словно ему снова семь, и дядя приехал, чтобы забрать его в Юньмэн. Развернулся, да так и замер, глядя на… Саньду Шэншоу. Который на знакомого до кончиков ресниц Цзян Чэна был похож приблизительно также, как прежний Старейшина Илин на Мо Сюаньюйя. Он больше не носил пучок и не заплетал волосы по бокам, и теперь те, отпущенные на свободу и отросшие почти до пят, плескались свободно на ветру. Красивое и строгое, но лишенное каких-либо изысков привычное рабочее ханьфу сменилось одеяниями легкими и богатыми. И на высоком лбу молния оставила свой след-метку, став его частью. Лицо почти юное, без следа усталости и прежних тревог. И только глаза… Взрослые, мудрые, со вспыхивающими в глубине зрачков разрядами остались прежними. Принадлежащими богу, но и человеку. — Дядя… — Цзинь Лин подошел и рухнул перед ним на колени. Не перед богом, а перед тем Цзян Ваньинем, о встрече с которым молил небеса. Вцепился, словно маленький, в полы его одежд, вжался лбом в его ноги. — Прости. Прости недостойного, что вместо того, чтобы сказать спасибо за все, что ты сделал для меня и за жертвы, что ты принес, я наговорил тебе столько. Я так скучаю по тебе… Закончить ему не дали дядины руки. Рывком вздернув его на ноги, придержали, когда он покачнулся. — Вот ты взрослый, но какой же все-таки болван, — дядя покачал головой, пряча в уголках губ улыбку. — Я всегда с тобой, всегда рядом. — Но ты приходишь только к А-Чэну! И алтарь свой молнией разрушил! — Цзинь Лин теперь вцепился в ворот его одежд, заглядывая в лицо и отстраненно думая о том, что вместо того, чтобы радоваться, снова начал с упреков. — Потому что не нужны мне храмы там, где моя кровь. А Цзинь Чэн еще ребенок, и потому видит меня, даже когда я прихожу к нему бесплотным духом. А я не тот бог, чье физическое появление в мире происходит бесследно. Даже сейчас явись я так, как должно, здесь была бы выжженная земля. — Но как ты тогда сейчас… — Цзинь Лин мог это понять, но удивился все равно. — Иногда грань между мирами становится настолько тонкой, что я могу показаться, не опасаясь навредить, — дядя покачал головой и вдруг рывком прижал его к себе, обнимая. — Не смей думать о том, что я когда-либо оставлю тебя. Никогда, слышишь? — Хорошо, — Цзинь Лин словно окунулся в огромный и сияющий океан энергии. Захлебнулся от мягкой силы, замер на миг и позволил себе рухнуть в нее с головой. — Приходи хоть иногда. Я и правда по тебе скучаю. — Переломать тебе ноги, чтобы больше ерундой не занимался? Цзинь Лин улыбнулся почти что сквозь слезы. — И по этому я тоже скучаю, — отстранился, заглядывая в глаза. — Ты не злишься на меня? — Злюсь. Ты назвал сына моим именем, хотя это последнее, что должен был сделать. Ты поставил мне алтарь, хотя знаешь, что я терпеть все это не могу. Ты украл мой колокольчик из Пристани Лотоса, и теперь нынешний Глава винит себя в его пропаже и во всех бедах. Продолжать? — Мне не стыдно, — фыркнул Цзинь Лин. — Твой преемник не очень умный. — Он умнее, чем я был, когда стал Главой, — дядя одарил его несильным подзатыльником. — Да и ты в его возрасте особыми умениями не блистал. Так что помог бы вместо того, чтобы реликвии Юньмэна красть. — Подари им новый, если им это так важно. Будет у Юньмэна божественный колокольчик, — с каждым сказанным словом Цзинь Лин чувствовал себя все легче, моложе, увереннее. Словно ему снова четырнадцать, он снова всего лишь племянник Главы Ордена Цзян, и препираться с ним — самое веселое, что есть в его жизни. — А этот я им не отдам. Хоть до основания алтарь разрушь. Я тогда тебе целый храм воздвигну. — Бестолочь, — на это Цзян Ваньинь только головой покачал, улыбаясь, а потом вскинулся, и улыбка исчезла с его лица. — Мне пора. Береги себя и семью… — Нет, подожди немного! — Цзинь Лин подался вперед, но схватил уже только воздух. — Ну куда же ты все время исчезаешь… Колокольчик за спиной звякнул громко, раздраженно, и Цзинь Лин улыбнулся, пусть и немного грустно. — Возвращайся. Я всегда буду тебя ждать. «…Я всегда с тобой…»