Под нефритовой крышей

Ночь выдалась тягучей, словно густой мёд. Дом утонул в тишине, нарушаемой лишь мерным потрескиванием фонаря у входа. Дождь шёл весь день, и теперь воздух был пропитан сыростью, запахом смолы и прелой хвои. Шинян бесшумно двигалась по коридору, стараясь не потревожить ночной покой. Она заглянула на кухню, проверила, не остался ли на углях горячий чайник, и уже собиралась вернуться в свою комнату, когда из кабинета Лоханя донёсся глухой стук — будто что-то тяжёлое упало на пол. Она замерла. В такие моменты лучше было бы не вмешиваться, но что-то заставило её подойти ближе. Дверь была приоткрыта, и из щели лился слабый свет. — Проклятые болваны… — донёсся изнутри хриплый голос. Шинян осторожно толкнула дверь и заглянула в комнату. Лохань сидел за низким столом, окружённый картами, свитками и пустыми чашами. На полу валялась перевёрнутая чаша с вином, оставляя на деревянных досках тёмное пятно. Он пил. Много. Его лицо было бледным, волосы слегка растрёпаны, а взгляд затуманен. Лохань держал в руке чашу с остатками вина и медленно водил пальцем по линии реки на карте, будто пытался разгадать в ней тайну. — Господин… — тихо позвала она. Он поднял голову. Взгляд, обычно холодный и сосредоточенный, был странно мягким. — Ты… — он прищурился, будто пытаясь разглядеть её. — Шинян. Она замерла. Он никогда не называл её по имени. Её немного удивило что он вообще знал его. — Почему не спишь? — спросил он, мотнув головой в сторону окна, где на горизонте мерцала бледная луна. — Я услышала шум, — она осторожно подошла ближе. — Вам… вам нехорошо, господин? Он усмехнулся, горько и устало. — Нехорошо? — переспросил он, опрокидывая в себя остатки вина. — Они не понимают. Никто не понимает. Эти глупцы при дворе… Они думают, что война — это шахматы, где можно двигать фигурки, не видя лиц людей, которых отправляют на смерть. Он провёл рукой по лицу, тяжело вздохнув. Ей пожалуй было странно слышать это от человека который не различал лиц людей, видя их фигурами игры в го. — А я устал. Устал спасать тех, кто не хочет быть спасённым. Шинян молча опустилась на колени рядом с ним. Она не знала, что сказать. Лохань снова наполнил чашу, но рука дрогнула, и несколько капель упали на его запястье. Он раздражённо вытер их рукавом. — Господин… хватит, — тихо сказала она, коснувшись его руки. Он замер, глядя на её тонкие пальцы, сжимающие его запястье. Затем медленно поднял глаза. — Ты боишься меня? — спросил он внезапно. — Нет, — ответила она честно. Они долго молчали. В кабинете было тихо, только огонь в фонаре потрескивал, отбрасывая на стены тени. Лохань вдруг медленно протянул руку, убрал с её лица прядь волос и провёл пальцами по щеке. — Ты… такая тихая, — прошептал он. — Всегда рядом, всегда молчишь. Почему? — Мне нечего сказать, — ответила она. — А сейчас? Она встретилась с ним взглядом. Сердце гулко стучало в груди. Лохань медленно наклонился ближе, и в этом движении не было ни поспешности, ни страсти — лишь усталость и тоска, копившиеся годами. Их губы встретились, и мир вокруг словно растворился. Они не говорили. Только руки находили друг друга в полумраке, и сердце стучало в такт дождю за окном. Ночь окутала их, унося прочь мысли, страхи и сомнения. *** Шинян проснулась от первых лучей солнца, пробившихся сквозь деревянные ставни. В комнате было тихо. Она лежала на боку, укутавшись в тонкое одеяло, а рядом спал Лохань. Он лежал на животе, одной рукой обняв подушку, а лицо его было спокойным, почти детским. На столе валялись карты, несколько пустых чаш и опрокинутая фляга. Шинян осторожно села, натянула на себя его накидку и встала. Половицы тихо скрипнули, но Лохань не проснулся. Она подошла к окну, приоткрыла ставни и вдохнула свежий воздух. Небо было чистым, в саду чирикали птицы. Она вернулась к столу, осторожно собрала карты, поставила чаши на поднос. Затем взглянула на него. Лохань пошевелился, приоткрыл глаза и встретился с ней взглядом. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Потом он тяжело вздохнул, прикрыл глаза ладонью и сказал хриплым голосом: — Принеси чаю. — Да, господин, — спокойно ответила она, будто ничего не произошло. Она вышла из комнаты, оставив за собой лёгкий аромат жасмина. Лохань медленно сел, провёл рукой по лицу, задержался на губах, словно вспоминая их прикосновение, и долго смотрел на дверь, через которую ушла Шинян. Будто ночи не было. Будто ничего не изменилось. Но в воздухе повисло нечто новое — невидимое, но ощутимое, словно отголосок грозы, промчавшейся сквозь их судьбы.