Превращение

      Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Рон Уизли обнаружил, что он у себя в постели превратился в… Остался тем же, кем и был: совершенно обычным, хотя, стоит признать, слегка незаурядным магом. И это обнадеживало.       Нет ничего плохого в том, чтобы не соответствовать ожиданиям окружающих, правда? Он не женился на Герм, не окончил аврорскую академию, не стал выдающимся игроком в квиддич, так и не научился аккуратно есть. Этих «не» было слишком много в жизни Рона, но если честно, его это устраивало больше, чем полностью. Ему нравилось то, что они с Гермионой не заключили брак, быстро осознав, что поспешность тут ни к чему. Ему нравилось не жить в казарме, нравилось ежедневно не рисковать здоровьем на поле, нравилось не стесняться себя.       Забавно, как меняется взгляд на мир после смерти близких, осознание не плюхается на тебя с неба, заставляя седлать коней-поезда-машины-метлы и мчаться навстречу переменам сломя голову. Понимание накатывает мягкими волнами, когда горечь превращается в печаль. Да и вообще, превращение — это часть жизненного цикла, так ведь?       Рону нравилось думать о таком утром, когда он садился за работу. Из распахнутого настежь окна тянуло лондонской сыростью, что позволяло проснуться после теплой постели, а визгливые крики чаек ничуть не отвлекали от хитросплетений маховиков времени. Когда-то Гермиона сказала про его крохотный эмоциональный диапазон, а теперь Рон работал с воистину крохотными вещами — в отличие от его эмоционального диапазона.       В первый раз он подумал об этом дне шесть лет назад, когда проснулся оттого, что Гарри слишком громко возился на кухне — его привычка использовать маггловские штучки вместо обычного заклинания перемешивания перестала раздражать спустя три года. Взгляд Рона зацепился за маленького паука, плетущего свою паутину в плафоне люстры. Давно было пора сделать генеральную уборку, но было все не до того — они пытались понять, чем можно заниматься в жизни, когда оказалось, что она состоит не только из нескончаемой войны.       Во второй раз он подумал об этом дне пять лет назад, когда сидел где-то в горах Исландии и отчаянно пытался согреться. Мастер-отшельник запретил пользоваться какой-либо магией, выдав только таз с горячей водой и охапку сухих полотенец. За окном зверствовала метель, а сотни часов, которыми был заполнен дом, отбивали свой зловещий марш. Именно тогда Рон услышал эту мелодию времени, пронизывающую весь мир.       В третий раз он подумал об этом дне четыре года назад, когда Гарри уткнулся ему в плечо и начал говорить. Гарри вообще говорил мало в то время, предпочитая молчать по большей части, но в тот мартовский вечер огневиски взяло верх. Где-то между «ты такой чертовски мой» и «я больше не могу, но могу, если нужно тебе» Рон решил, что неплохо быть чьим-то, даже если это быстро закончится.       В четвертый раз он подумал об этом дне три года назад, когда Гарри сказал, что в утренних лучах Рон напоминает античную статую. Может, все дело было в бледной коже, а может, и в простыне, в которую он кутался, сидя на подоконнике, пока курил в окно, но Гарри выглядел таким счастливым, что Рон невольно застеснялся. Он никогда не тешил себя мыслями, что хоть сколько-то красив — его длинные конечности и странную угловатость нельзя было назвать утонченными, но то, с какой ловкостью огрубевшие пальцы паяли шестерни размером с ноготь мизинца, заставляло немного пересмотреть отношение к привлекательности. Его огромные ладони годились не только для неловких хлопков по плечу в обреченной попытке поддержать, но и на то, чтобы создавать что-то настолько уникальное и хрупкое. Еще оказалось, что эти ладони годятся для того, чтобы обнимать Гарри по ночам, чтобы собирать мебель в квартире, чтобы готовить сложные блюда, а потом полдня убирать кухню, потому что Рон случайно смахнул бутылку оливкового масла со столешницы.       Им пришлось купить квартиру в маггловском районе Лондона и отказаться от любого использования магии — маховики были слишком чувствительны, а технология изготовления все еще не восстановлена до конца. Рон переживал, что Гарри пожертвовал своим комфортом, но оказалось, что Гарри отлично умеет варить кофе самостоятельно и не сильно грустит из-за того, что аппарировать в магазин Олливандера ему приходится на улице.       А потом он уже не думал, потому что время не щадило никого, а часовщиков в особенности. Рон решил, что больше не хочет жалеть, а значит, нужно успеть сделать все, чего он хотел. И он делал: рылся в архивах, зачаровывал песок, плавил золото и серебро, ел по целой упаковке пирожных за раз, ездил на чемпионаты по квиддичу, целовал Гарри каждую ночь, млел под его руками.       Рон смирился с тем, что в двадцать пять в нем может проснуться магическое наследие, хотя в семье оно не проявлялось уже больше трехсот лет. Перспектива превратиться в мерзкого арахнита не только пугала, но и заставляла дрожать от отвращения. Иронично, что самый главный страх может оказаться отражением твоей сущности. Чарли говорил, что Рон переживает совершенно зря, ведь кто-кто, а именно Рон больше всех из семейства не подходил на роль Арахны, но, как показали эти семь лет, как раз таки он соответствовал больше всех: нити судьбы оплетали его, словно спирали-шрамы по всему телу, полученные во время битвы в Отделе Тайн, а время песком сыпалось сквозь пальцы в самом буквальном смысле.       Рон сел в постели и посмотрел на свои человеческие, совершенно обычные ноги. Ощупал тело, провел языком по зубам, страшась почувствовать паучьи жвалы. Не почувствовал.       Гарри потянул его назад в кровать. — Вроде все хорошо, — Рон сдался под натиском сонной неги. — Как я и говорил, — Гарри усмехнулся ему в ключицу и зевнул. — Сегодня выходной, можно проспать до двенадцати. — А потом выпить кофе, — Рон закрыл глаза. — В той кофейне напротив, да, — Гарри оставил мягкий поцелуй на веснушчатом плече.       На смятом постельном белье, в свете еще холодного мартовского солнца, поблескивали нити паутины.