Пока никто не видит

– Ты в этой рубашке как самый настоящий ученый, Ксено. – Не преувеличивай, – Ксено улыбается коротко и смущенно, – самая обыкновенная рубашка.       Весной в Германии всегда было тихо. Ксено любил эту тишину, она его успокаивала. Если бы он мог выбирать, то предпочел бы умереть именно весной.       Именно поэтому Ксено не хотел здесь быть – свадьбы по обыкновению шумные, душащие и до противного формальные. Ксено не любит свадьбы. А эта свадьба была особенно громкой: жених – герр Хайдер, оберштурмфюрер СС, гости – все поголовно члены НСДАП, воодушевленные фанатики. Ксено был здесь лишним. Его пригласили как друга семьи, хотя он давно уже не поддерживал связь с родителями, которые когда-то действительно близко общались с Хайдерами. Ксено мог отказаться: придумать дела, неотложную поездку или не прийти в последний момент из-за болезни, но он не хотел оставлять Стэнли с этими людьми. А, может, просто хотел лишний раз его увидеть.       Стэнли стоял рядом с ним – близко, почти касаясь его своим плечом. Красивый. Ему шел его строгий парадный костюм, подчеркивал стройную, сильную фигуру. Пронзительные голубые глаза исследовали Ксено от макушки до пят, где-то задерживались, и Стэнли еле заметно улыбался. В эти моменты сердце глубоко в груди подпрыгивало, сбивая дыхание. Ксено давно признался себе, что влюблен. Легче от этого не становилось. – А ты сам... Хочешь когда-нибудь жениться? – Не знаю, – небрежно произносит Стэнли, – это не мое.       Они были знакомы чуть больше, чем два года, но Ксено казалось, что любил он этого мужчину гораздо, гораздо дольше. Теперь, в Германии, в нынешнем 1933 году, испытывать к мужчине что-то большее, чем уважение, стало опасно, но Ксено не мог остановить сердце и мозг, как бы ни хотел. Не мог смотреть на Стэнли и не чувствовать отчаянное желание дотронуться, обнять, покрыть его лицо и тело поцелуями. Быть рядом – разделить свою жизнь с ним навсегда, завладеть не только его телом, но и разумом. Как скоро он об этом пожалеет? Ксено больше не любит свадьбы, потому что не сможет мечтать о любимом человеке законно. Он мечтает как крыса – ночью, в темноте, пока никто не увидит и не осудит. Пока тот самый любимый человек, узнав об этом, не назовет его мерзким.       Стэнли цепляет воротник его рубашки – у Ксено предательски перехватывает дыхание – и оправляет его, одергивает, примеряя, как будет ровнее, смахивает невидимую пыль с его плеч, затягивает галстук туже, а Ксено позволяет трогать себя, умоляя мысли в голове остановиться, прекратить думать о непозволительном. Стэнли смешно сводит брови, дует свои красивые, наверно, такие нежные, когда целуется, губы и одобрительно кивает, разглаживая мятые линии на чужом пиджаке. Забавный – Ксено не пытается скрыть улыбку, – и Стэнли шикает на него, отмеряя два шага назад, и складывает пальцы во что-то вроде кривого прямоугольника: – Прекратите смеяться, фотография для личного дела нашего ведущего ученого в области чудовищно важных наук должна быть такой же чудовищно важной! – Стэнли нажимает на кнопку своего воображаемого фотоаппарата, перескакивая с места на место, будто в поиске удачного ракурса.       Ксено глупо улыбается, с интересом разглядывая самого несмешного и самого желанного парня перед собой. Хватило бы этого для счастья? Слишком мало: Ксено всегда был жадным, когда перед глазами возникали сцены из его снов и спрятанных между приличными мыслями грязных желаний. По спине мурашками проходится страх. Что, если кто-то заметит?.. Увидит в его взгляде порочную страсть? Или нежность? Любовь? Поймет, кому предназначен этот взгляд? Что, если по его глазам Стэнли прочитает все, что ему предназначалось?       Ксено за секунду холодеет, стирая улыбку и пряча глаза в светлом дереве пола. Господи, это же не может длится вечно? Когда-нибудь ему придется разлюбить. Когда-нибудь он сможет вдохнуть полной грудью, но сейчас ураган внутри него вот-вот вырвется потоком, чтобы осесть рядом с ним пылью. Господи, какой же он идиот. Он пугается, когда Стэнли дотрагивается до его плеча и встревоженным взглядом бродит по его лицу. Стэнли не сможет догадаться. Он же не читает мысли, верно? Пора уже Ксено привести себя в порядок. Он научится любить тихо. – Рад видеть тебя здесь, Стэнли.       Голос из-за спины низкий, звучный и холодный, как скрип остывшего металла.       Настало время познакомиться с женихом лично. Высокий и поджарый, с жесткими русыми волосами, орлиным носом, тонкими фигурными губами и светло-голубыми глазами, до безумия похожими на глаза Стэнли, Берхард Хайдер представлял собой идеальную картинку немецкого солдата. Весь его вид, выражение лица и даже манера речи были какими-то выверенно жесткими, как железная проволока или ровное, потертое работой лезвие охотничьего ножа. Люди такими не рождаются. – Ты мой брат, Берхард. – Стэнли отвечает так же холодно и звучно. Не оставалось сомнений, что они братья. – Я не мог не прийти.       Мужчина перевел свой острый взгляд пронзительных глаз на Ксено: – А Вы друг Стэнли, да? – Ксено Уингфилд, – он протягивает руку для приветствия. Берхард сжимает ее в ледяной крепкой хватке, – у Вас прекрасная невеста, герр Хайдер. – Я знаю. Она – чудесная женщина.       Уходя, Берхард в полуобороте бесстрастным голосом произносит: – Можете посмотреть наш свадебный альбом. Рядом с вами, на столике.       На столике и правда лежал альбом – небольшой, в тускло-коричневой кожаной обложке, он легко поместился бы в двух сложенных друг с другом ладонях. Такие альбомы по обыкновению собирали и оформляли родственники молодожёнов: находили старые фотографии жениха и невесты, чтобы в день свадьбы, разглядывая их, фальшиво рыдать или нелепо хохотать. Скучная, бесчувственная театральная постановка.       Ксено открывает альбом скорее из интереса, чем из уважения. Желтая плотная бумага в руках чувствовалась грубой, как хорошая наждачка. Серые снимки приклеены к ней были особенно педантично, намертво, и даже ощущалось в этом подарке сквозь аккуратные ряды фотографий ядовитое тщеславие. Такое лицемерно говорить на свадьбе, но – отвратительно. Ксено чувствовал к этой семье только отвращение. Он никогда не сможет простить их за то, как они обращались с его другом. Любовью.       Со снимка на него смотрят два мальчика, один лет пяти, второй – на несколько лет постарше. В левом углу снимка стройными угловатыми буквами стоят два слова: "С братом". Ксено невесомо, кончиком пальца проводит по глянцу со светлым задумчивым лицом младшего. Он, как маленькая недвижимая статуя, стоял ровно, вытянувшись по струнке, пока рука мальчика постарше покоилась на его светлой растрепанной макушке. В шортиках и с нелепой бабочкой на шее – он выглядел даже забавнее от того, как обиженно сжимал губы и упрямо хмурил редкие мальчишеские брови. Даже в детстве лицо у Стэнли рельефное: точеный прямой нос и тонкие губы, нарочитая твердость мимики, угловатые линии скул. Но глаза у него мягкие, как первые весенние цветы.       Стэнли где-то рядом с его ухом разочарованно стонет. – Ты здесь просто очаровашка. – Ксено не может сдержать улыбки. Вместе с этими фотографиями он кажется еще более живым. Даже теплым. Если бы только дотронуться... – Мне стыдно, Ксено, прекрати... – Брось, Стэн, ты и сейчас прелестный. Стэнли смотрит на него пристально и недоуменно. Горячей волной по спине пробегаются мурашки – неужели проговорился?..       Но он только выдавливает неловкий смешок и отворачивается. Ксено чувствует себя полным идиотом. С трудом он сглатывает тяжелый ком – ком жалости к себе – и смеется в ответ.       На половине всех фотографий из детства и юношества Берхарда оказывался Стэнли, будто они были неразлучны, каждый шаг и кивок головы совершая вместе. Стэнли при виде каждого снимка недовольно морщился, поэтому Ксено перелистывал страницы бегло, на короткие секунды задерживая взгляд на нескладном мальчишке с красивыми, теплыми глазами. Вот он сидит на земле, потирая ушибленную коленку, вот в одних шортах они обливаются ледяной водой из широких круглых ведер, вот позируют в новенькой форме рейхсвера – Берхард с лучезарной улыбкой, Стэнли с лицом мертвеца, – и несколько снимков с сухощавым, пожилым мужчиной, приземистым и широкобровым – его Ксено, пожалуй, ненавидел сильнее всех.       На периферии Ксено замечает, что Стэнли разглядывает его вместо унылых серых фотографий, и от этого сердце испуганно замирает. – Ксено? – он кивает, и Стэнли спрашивает тихо, словно голос у него надламывается, – Ты же учишься на врача? Скажи, что сделать, чтобы сердце перестало так сильно сжиматься?       Может быть, стоит перестать на него давить. – Не знаю. Такого не бывает, Стэн. – Врешь, – отрезает резко, словно наточенным тесаком. – Когда же ты бываешь по-настоящему честным?       Ксено только повторяет: – Я не знаю. – Когда это все закончится? Когда он перестанет бояться собственной тени? Уголки его губ слегка дрогнули, и он небрежно захлопнул небольшой аккуратный альбом. – Может быть, когда никто не видит.       Каждую ночь он смотрит в потолок невидящим взглядом, каждую ночь он касается себя – но только когда выключит весь свет и зашторит все окна. Каждую ночь он представляет руки Стэнли вместо своих: горло сдавливает спазмом, а во рту остается соленый привкус безысходности. С каждым касанием грязи все больше: все тяжелее ее прятать. При каждом взгляде на Стэнли вспоминаются эти пошлые ночи, о которых нельзя думать при дневном свете. Ксено устал. Просто по-человечески устал притворяться бесчувственным куском мяса. Но иначе нельзя: иначе все, что он думает о себе, окажется правдой.       Ксено не знает, какой черт дернул его тогда заговорить с красивым молодым маляром, недавно вернувшимся со срочной службы в армии: он забавно сдувал постоянно падающую на лицо прядку волос и ставил банки с краской на учебники с теориями арийского превосходства. Этот голубоглазый маляр рассказал ему, что не хочет оставаться в армии, чего требует от него отец, поэтому устраивается на любую простую работу: лишь бы покурить и поработать руками. Потом он начал встречать Ксено из университета, чтобы поговорить о современных писателях, научных парадоксах или новой мужской моде – они говорили обо всем и ни о чем, но с каждой встречей все сильнее убеждались, что им всю жизнь не хватало этих разговоров. Скоро выяснили, что их родители были знакомы, и пожалели, что сами не узнали друг друга раньше. Ксено и сам не понял, как влюбился: Стэнли таскал его смотреть на диких уток, звезды и реки, постоянно дымил и тепло улыбался, внимательно слушал и увлеченно болтал. Ксено впервые не было одиноко. Ксено впервые узнал, как сильно иногда хочется кого-то поцеловать. И впервые понял, что сам может чувствовать боль, глядя на чужие гематомы. Стэнли уже было двадцать три – поэтому бывшие избиения давно превратились в редкие драки. Ни отцу, ни брату Стэнли категорически не нравилось то, что он не планировал жить по их правилам. Без правильной идеологии в сердце.       Стэнли приходился Хайдерам дальней роднёй, но именно Берхард проводил почти все свободное время в доме отца Стэнли со своим двоюродным братом. Наверное, отец Стэнли – бывший оберст рейхсхера, хладнокровный фанатик нового режима – был ему даже ближе, чем родной.       Берхард Хайдер безумно любит Стэнли извращенной братской любовью. Заботится о нем, как опытный заводчик: держит возле себя ручной зверушкой, чтобы была возможность вовремя преподать урок. Стэнли стал для него предметом любопытства: не каждая ручная зверушка пытается дать тебе отпор. Берхард Хайдер любит непокорных, а особенно любит их ломать.       Стэнли должен подавать надежды как полноправный продолжатель их гордого немецкого рода. Активно участвовать в политической жизни или хотя бы состоять в армии. Голубоглазый, светловолосый и светлокожий – истинный ариец, несущий благородство своих предков, – так часто говорил Берхард перед тем, как приступал к "воспитанию" младшего. Ксено искренне смешил этот бред. Но страшно было то, что этим бредом фанатично выкармливали Стэнли – его рвало чужими мечтами, идеями превосходства и долгом арийца, но они с поразительным терпением сгребали это в кучу и запихивали обратно. Берхард Хайдер старался сильнее всех.       Стэнли никогда не был послушным, и Ксено любил его за это. Любил за то, как он безжалостно кусал руку того, кто приказывал ему принести брошенную палку и боялся, что однажды Стэнли ее принесет. Ксено любил его за все одновременно: достатки и недостатки, те моменты, которые перед сном прокручивает в голове, и те слова, брошенные им невзначай. Любит за то, как Стэнли умеет показать ему, что жить хорошо, когда рядом тот, кому хочется без промедления отдать сердце. За то, как щурятся его глаза и подрагивают светлые ресницы, когда он звучно и искренне смеется. За то, как внимательно слушает, отравляя себя дымом своих излюбленных сигарет. За то, как приходил к нему с заплывшими гематомами под накрахмаленной рубашкой, но радостно скалился, потому что успел сломать брату руку.       Ксено тисками сдавливает сердце, чтобы унять чувства, запретить себе всякие эмоции – они не вовремя, они не к месту, но они пульсируют в бешеном ритме, который не получается замедлить. Он будто на краю отвесной скалы: пытается заглянуть вниз и уже готов сделать последний роковой шаг. Вот-вот напряженное сердце лопнет, и он больше не сможет сдерживаться.       Они садятся за стол последними, но никто этого не замечает: каждый наслаждается этой свадьбой в тесном кругу собственных интересов. Чья-то дочка, или кузина, или тетя, перешептываясь с соседкой, вечно толкала Ксено локтем. За столом было шумно и душно. Не хотелось есть и не хотелось пить. Ксено безразлично считал кусочки фруктов, стараясь освободить голову от мыслей. Ее давно стоило проветрить.       Стэнли еле слышно охает, сделав небольшой глоток кроваво-красной жидкости. Ксено невольно цепляется взглядом за размеренное движение его кадыка, рассматривает широкую сильную шею, острые скулы и губы, порозовевшие и влажные от выпитого вина. Позволяет себе задержаться на нем немного дольше, чтобы немного дольше подумать о том, что он хотел бы сделать с этими губами. Ксено снова неосторожно пихают локтем, со звоном разбивается где-то стекло, и это провожают тяжелым гулким смехом, Стэнли словно оглаживает его взглядом, так мягко, что неверящее сердце мечется, желая поверить, но обнадеживать себя опасно. Стэнли протягивает ему высокий, наполненный вином бокал: – Великолепное вино. У него необыкновенно сладкий вкус.       Ксено в ответ лишь виновато улыбается. – Я не пью вино. – Вот как, – Стэнли понимающе кивает. – Почему? – Боюсь стать честным.       Алкоголь помогал расслабиться – в этом была его главная проблема. Ксено не хотел давать себе эту небольшую поблажку. Он привык не говорить лишнего, не показывать лишнего, не чувствовать лишнего – но этим вечером все идет как-то особенно наперекосяк. Замечать то, чего нет – больно, а чувствовать то, чего быть не должно – в десятки раз больнее, и Ксено продолжает тешить эту боль, подкидывать щепки в костер, который все это время старательно тушил. Вот только его все никак не отпускает это нехорошее, но перехватывающее дыхание предчувствие.       Стэнли вдруг накрывает его руку своей, слегка сжимая ее, большим пальцем недолго гладит бледную сухую кожу на запястье, а Ксено бездумно закусывает губу. Они заглядывают друг другу в глаза – влажные черные в пронзительные голубые, – и Стэнли сквозь шум голосов и перезвон посуды произносит: – Ты всегда можешь мне доверять.       Ксено чувствует привкус железа на языке – кровь на губе, наверно, слишком ярко выделяется на его тусклом бледном лице, поэтому он спешно утирается рукавом пиджака. Нервно озирается по сторонам, но каждый занят собственной рюмкой или бокалом, поэтому Ксено, стараясь не возвращать глаза к Стэнли, берет в руки свой фужер и растерянно следит за тем, как в нем играет бликами красное вино. Ладонь Стэнли будто оставила на его руке пылающий ожог. Словно на нем теперь этой яркой меткой горит улика, кричащая о том, что они сделали что-то неправильное. Что это была проверка и Ксено ее не прошел. Но вокруг стоит все такой же гул и все так же кто-то задевает его бок своим локтем. Ничего не случилось. Ксено обессиленно выдыхает.       Только вот его растерянность не осталась незамеченной. Взглядом исподлобья, неуверенным и почти что робким, Ксено встречается с голубыми глазами напротив. Берхард Хайдер изучает его внимательно и неторопливо – не пытается допросить и не пытается унизить, – просто изучает. – Тебе есть восемнадцать, Ксено?       Мужчина хищно улыбается, смакуя его имя растянутыми звуками. – Да, герр Хайдер.       Он подталкивает к Ксено со своей стороны стола не до конца наполненную рюмку – прозрачная жидкость отражала темно-зеленую скатерть, разбросанные по столу закуски и искривлённые лица пьяных людей, – вряд ли в ней была вода: – Значит пей, Ксено.       Его светлые глаза сверкнули нехорошим удовольствием, когда Ксено сделал глоток, а затем еще один и еще, пока рюмка не опустела.       Высокий градус ударяет в голову железным обухом. Алкоголь парализует мозг быстродейственным ядом. Ксено чувствует, как моментально пьянеет – мысли разъезжаются в стороны мягкой горячей кашей. Стэнли рядом теплый, а его глаза пронзают Ксено насквозь. Такие голубые... Как весеннее нежное небо. Ксено любит весну в Германии. И безропотно любит Стэнли.       Толпа за столом становится все громче, отдаваясь в ушах неразборчивым шумом. Все веселятся и пьют: обсуждают новую партию, осуждают недовольных ею, судят тех, кем сами недовольны. Как безвольные животные. Стэнли горячим дыханием смеется ему на ухо, небрежно касается его плеча. Мгновение – и Ксено видит его раздетым, потом его сильные пальцы на собственном горле, потом в расстегнутой рубашке с нежной улыбкой на губах, которые беззвучно, низким голосом в его голове шепчут "люблю". Голова тяжелеет, а глаза медленно сохнут. Стэнли разворачивает его к себе и одними губами спрашивает, все ли в порядке. Ксено уверен, что это ему тоже мерещится, но все равно утвердительно кивает головой.       Берхард расслаблено пил довольно крепкое дорогое вино, поглаживая смущенную невесту по талии – он только что закончил принимать поздравления от каждого неравнодушного гостя и теперь ловил взгляд Стэнли с ожесточенным и решительным выражением лица. Так он напоминал настоящего хладнокровного ястреба. Несмотря на это, его голос прозвучал неожиданно мягко: – Теперь я жду, когда погуляю на твоей свадьбе, Стэнли. У тебя есть кто-нибудь на примете?       Стэнли в ответ сухо улыбается. Ксено читает в его глазах неприязнь, но даже если Берхард тоже ее заметил, то не обратил внимание: ему было все равно, любили его или ненавидели, он хотел, чтобы ему подчинялись. – Пока нет. Но кандидаток много.       Берхард взрывается шумным смехом. Его волной подхватывают все гости, как в старой скучной комедии. Противно. Как же это все противно.       Мысль о том, что Стэнли – его Стэнли – когда-нибудь женится на милой кроткой девушке, будет бережно обнимать ее за талию и нежно целовать в губы, заставляла кровь кипеть в сосудах от ярости и боли. Чем он хуже? Почему у него нет даже шанса? Почему он должен скрываться от чувств, которые делают его по-настоящему счастливым? Ксено наклоняется к прикрытому светлыми кудрями уху Стэнли. Знает, что пожалеет об этих словах. Знает, что просто не держит себя в руках. Знает, что это станет их концом. Но шепчет тихо, так, чтобы нельзя было услышать без усилий. – Может, тебе будет достаточно меня?       Стэнли давится глотком вина. Откашливается, сжимая руки в кулаки – на них просвечивают его тонкие синие вены. Ксено шумно вдыхает воздух.       Осторожно придвигая руку ближе к ноге Стэнли, он отчаянно надеется, что под столом темно: никто этого не увидит. Ксено невесомо, кончиками пальцев проводит по внутренней стороне его напряженного бедра. С удовольствием наблюдает как быстро краснеют кончики его ушей, как дергаются уголки губ. Как он встает из-за стола и задерживает на нем пристальный взгляд небесно-голубых глаз.       Ксено нашел его за домом, в темноте опускающегося заката, облокотившимся на белую кирпичную стену – ту, что была без окон. Стэнли выдыхал постепенно исчезающий в воздухе дым, бесстрастно сминая окурок сигареты носком начищенного до блеска ботинка. Ксено напряженно прижался к холодному кирпичу недалеко от его одинокой фигуры: Стэнли даже не взглянул на него и от этого сердце испуганно сжалось, замедлилось в мучительном ожидании. Но когда Стэнли заговорил, оно занялось в убивающе бешеном ритме. – Я ведь верно тебя понял? – Решай сам. – Ксено не узнал свой голос. Слишком чужой. Слишком тихий.       Ошибка. Кажется, все это было ошибкой. Не стоило ему сегодня пить.       Сейчас Стэнли откроет рот и убьет его быстро и безжалостно. Ладони мерзко вспотели, но взгляд Ксено остается бесстрастным – на это уходят все его силы. Во время приговора нужно держаться достойно. – Это неправильно.       Ксено поднял на него свои черные глаза: они вдруг вздрогнули и их заволокло слезами. – Тогда я просто пошутил, Стэн.       Стэнли впечатывается в него взрывной волной. Осколками задевает грудь и лицо, но это не больно – губы у Стэнли тонкие и влажные, такие сладкие, что даже ударило в голову. Стэнли цепляется за его волосы, давит рукой на затылок, вдавливая свои губы в его рот грубо; шумно выдыхает носом горячий воздух ему в лицо, а Ксено отвечает жадно: так, словно через секунду это мгновение и эти губы у него безжалостно и навсегда отнимут. От чужого напористого языка во рту горько, в горле встает ком, и отчего-то на глаза снова наворачиваются слезы. Ксено отдается моменту, позволяет делать с ним что угодно, и Стэнли, как хищник, не задумываясь этим пользуется. На самом деле, Ксено уже давно перестал сдерживаться: теперь он бурлит и разливается всеми чувствами, которые утрамбовывал внутри. Атакованные чужим сильным языком губы болят, но ему хорошо. Чересчур хорошо. Этот поцелуй ощущается как урановый минерал, который в осторожных руках разливается по телу напряжением, колит сердце приятной болью: ты держишь его осторожно – жалеешь, что вообще взял в руки, потому что знаешь, что когда-нибудь все это обернется катастрофой, знаешь, что когда-нибудь оно заберет твою жизнь. Этот поцелуй ощущается как секс на людной площади. Влажно, дико и чертовски, чертовски неправильно.       Стэнли цепляет зубами его нижнюю губу, облизывает ее и языком проталкивается глубже. Когда он рукой оглаживает его бедра, плотнее прижимая к своему паху, Ксено с несдержанным стоном вырывается из поцелуя: – Бесстыжий. – Черт с ним.       Он целует снова, методичнее и расслабленнее, но от этого не менее жарко. Боже, как же жарко. Его рот влажный, а язык широкий и напористый. Ксено еле дышит, вырывая воздух судорожными вздохами в моменты, когда они прерывают поцелуй пошлым чмоканьем, но дышать ему не положено: то, что они делают – запрещено, поэтому Ксено позволяет себе любить между вдохами. И любит горячо, пока сам не сгорит до тла. Руки Стэнли развязно бродят по его телу: пробравшись под пиджак, гладят торс, намеренно задевают соски и сжимают хватку на талии, вырывая жалобные полустоны в поцелуй. Это заходит слишком далеко, но остановиться они уже не могут.       Стэнли отрывается от его губ и покрывает нежными поцелуями его нос, щеки, подбородок, опускаясь к шее. Он проводит горячим языком длинную линию от яремной ямки до уха, оставляя на шее влажный прохладный след. Ксено мычит, сильнее прижимаясь руками к широкой груди, когда Стэнли слегка кусает мочку его уха. – Мы можем?.. – Проведи эту ночь со мной. Пожалуйста.       Стэнли широко и хищно улыбается, и на секунду он напоминает своего брата – у Ксено холодеет затылок, – но через мгновение наваждение проходит. Он наклоняется к его уху и громко, но осторожно шепчет: – Я люблю...       Не договаривает. Ксено не знает почему, может только догадываться. Не видит смысла уточнять? Сам еще это не понял? Боится сказать вслух, что любит... мужчину? Его? Ксено одновременно не нравится и не волнует ни один из ответов. Он чувствует чужую вязкую слюну во рту, на губах и на шее, он чувствует себя помеченным – но по собственной воле. Мерзкий, и от этого улыбка на его губах только шире. Мерзкий, но как же давно он этого хотел.       Стэнли прижимает его к груди, выдыхает горячий воздух в шею и тихо вполголоса посмеивается. Ксено зарывается ладонью в его мягкие волосы: от нежности сердце замирает в трепетном волнении. Тепло. Те ночи, что он проводил в плену своих запретных фантазий, всегда были холодными.       За это его могут посадить. Если кто-то узнает, если кто-то поймет, какие чувства бурлят в нем – его разорвут на кусочки. Он чувствовал эту зашуганную и от этого бешеную страсть на губах Стэнли, в его руках, в его теле, она зажигает их обоих, ее невозможно потушить – Ксено готов поклясться, что они оба пробовали, а сейчас доказали друг другу: напрасно. Но хотя бы этой ночью он будет не один. Они сгорят друг в друге без остатка. Они любят. Любят.