Я точно знаю, чем всë кончится (I Know Exactly How this Ends)

Впервые с того дня, как всезнающая рука судьбы решила впустить Уилла Грэма в его жизнь, жизнь Ганнибала достигла некого подобия спокойствия. Хаос последнего соприкосновения со смертью, их встреча с ледяной Атлантикой — это утомило их. Сил больше нет ни на манипуляции, ни на предательства. Они слишком заняты взаимным зализыванием ран. Волки, слишком уставшие, чтобы рычать. Но Ганнибал не дурак. Между ними все спокойно, да, но это не мирное спокойствие. Это затишье перед сильнейшим торнадо, момент тишины в разгар шторма. Ганнибал чувствует это, эту статику в воздухе, которая пронизывает каждый дюйм их безопасного дома. Уилл Грэм может быть его слабостью, но это не значит, что Ганнибал ослабил бдительность. В конце концов, Уилл всегда был наиболее опасен, когда они оставались наедине. Поэтому он готов ко всему, когда просыпается среди ночи от ощущения присутствия кого-то на пороге своей спальни. Ганнибал спал спиной к двери, но он чувствует, как глаза другого мужчины сверлят дыры в его позвоночнике. Он старается казаться расслабленным, чтобы скрыть напряжение, охватывающее его мышцы. Уилл не двигается. Слова еле различимы в чертогах разума Ганнибала, словно крысы в темноте. Проходит минута, может, две. А затем дверь захлопывается, и Уилл оказывается по ту сторону. Ганнибал ощущает дрожь в своем теле. Адреналин, словно вихрь, пробегает по его спине. Он поворачивается в постели и смотрит на дверь с почти благоговенным изумлением. Место, где только что стоял Уилл, словно мерцает, пульсируя от накалившейся энергии, подобно летнему воздуху, дрожащему над раскаленным асфальтом. Что это могло значить? Размышлял ли Уилл об убийстве, стоя в дверном проеме, подобно призраку? Такой живой, такой переполненный яростью и жаждой крови, с бледно сжатым кулаком, словно вокруг рукояти ножа? Нет, без ножа. Только Уилл. Уилл и его руки, уверенно сомкнувшиеся вокруг горла Ганнибала, прежде чем тот успел издать бы хоть звук. Они бы так идеально легли на его шею, Ганнибал знает это. Уилл бы тоже понял. Возможно, даже в тумане своих мыслей он ощутил бы, что его руки словно созданы лишь для того, чтобы сомкнуться вот так, безупречно, вокруг Ганнибалова горла. «Все должно было кончиться именно так», — сказал бы Уилл, нежно проведя большим пальцем по угасающему пульсу. Но что же заставило его передумать? Уилл бы не стал рисковать, открывая дверь, если бы не был уверен в своем решении, Ганнибал знает это. Почему же тогда он остановился? Почему развернулся? Он заметил, что Ганнибал не спит? Он ожидал ловушки, предполагая, что тот заманит его внутрь, а затем нанесет удар? Или… Ганнибал вздыхает, откидывается на подушки, силой отталкивая эту мысль. Тишина распускается в комнате, веки тяжелеют. Дыхание замедляется, он погружается в дрему. …Возможно, Уилл просто не смог этого сделать. Даже после всего, что между ними произошло. Ганнибал мрачно хмурится, садясь в постели, теперь окончательно и бесповоротно бодрствуя. Конечно, это возможно. Не впервые Уилл колеблется, когда дело касается Ганнибала. Возможно, увидев его спящим, уязвимым, он почувствовал, как его ярость угасает. Совсем немного, но достаточно, чтобы замешкаться. Эта мысль заставляет сердце Ганнибала сбиться с ритма, задевает его самые уязвимые части. Он замечал это и раньше. Даже когда Уилл хочет, больше всего на свете, убить его, он, похоже, никогда не хочет по-настоящему увидеть Ганнибала мертвым. Нет, Уилл хочет, чтобы они оба застыли в этом акте насилия, навсегда оказались на острие лезвия между жизнью и смертью. Это самое близкое к настоящей любви, что Ганнибал когда-либо чувствовал. Он с очередным усталым вздохом поднимается с постели, смирившись с тем, что не уснет. Когда он выходит в коридор, дверь спальни Уилла плотно закрыта — знак невинности. Ганнибал улыбается. Неужели Уилл всерьез думает, что ему удалось ускользнуть? Конечно же нет. Уилл знает лучше. Ганнибал представляет его, сидящего за этой прочной деревянной дверью, потирающего лицо в раздражении — так он делает, когда загоняет себя в угол. Бормочущего ругательства себе под нос, потому что упустил свой шанс. Хуже того, теперь он знает, что Ганнибал настороже. Бедный Уилл. Может, в следующий раз.

***

Ганнибал не упоминает о ночном происшествии за утренним кофе. Хотя, конечно, ему хочется. Хочется вывернуть наизнанку каждую мысль Уилла, вонзиться белоснежными зубами в мягкую плоть его сознания. Но любопытство к тому, что Уилл сделает, если он промолчит, оказывается сильнее желания узнать, что тот скажет. Поэтому Ганнибал хранит молчание. Откидывается в кресле, наблюдает. Уилл выглядит изможденным, с темными кругами под глазами, кофе в его чашке еще больше, чем обычно. Он плохо спал этой ночью — последствия неудачного соприкосновения с собственной тягой к убийству? Ганнибал не может не задуматься. — Ты выглядишь усталым. — замечает он ровным голосом, поглядывая на Уилла поверх края своей чашки. На лице Уилла на мгновение мелькает слабый оттенок дискомфорта, но он лишь пожимает плечами. — Я мастер ворочиться в постели, — бормочет он. — Боль не дает тебе заснуть? Я могу предложить что-нибудь… Ганнибал не удивлен, когда Уилл отрицательно качает головой. Дать ему хоть какие-то лекарства было почти невозможно, даже когда его раны были совсем свежими. Он хочет оставаться начеку, теперь, когда они снова остались наедине. Вечно готовый к тому, что все обернется насилием, никогда не позволяющий себе расслабиться в присутствии Ганнибала. Ганнибал не сомневается, что его бессонница частично объясняется тем, что он всю ночь старался держать один глаз открытым. — Дело не в боли. Просто… не могу успокоиться перед сном. Мысли не утихают, как бы мне того ни хотелось. Ганнибал позволяет себе лукавую улыбку. — Возможно, тебе стоит найти более крепкое успокоительное. И Уилл, к его удовольствию, улыбается в ответ — хотя его улыбка остра, словно лезвие ножа. — Может быть.

***

Во вторую ночь Уилл задерживается ещё дольше. Ликёр, должно быть, сделал его жадным, подверженным импульсам. По спине Ганнибала пробегает дрожь, когда он, застывший, как мертвец, лежит в постели и ждёт, когда Уилл наконец нападёт. Узкая полоска света из коридора рассекает тёмную стену его спальни, отбрасывая тень Уилла на глубокий коричневый оттенок краски. Ганнибал впитывает в себя каждую секунду, парализованный, но болезненно настороженный. «Этот шанс Уилл не упустит», думает он. Он понял ещё прошлой ночью, что Уилла привела к его двери не мимолётная прихоть, не временный каприз. Теперь он видит будущее, запутавшееся в нитях его подушки. Уилл будет преследовать его каждую ночь, маячить, как сама смерть, на пороге Ганнибала, пока не решится перешагнуть эту черту и убить его. И если он умрёт не от рук Уилла, то от одного лишь предвкушения. В этой тишине Ганнибал размышляет о своей роли в грядущем. Он, конечно, будет сопротивляться. Он не может позволить себе просто лечь и умереть, его гордость не позволит. Но, что важнее, Уилл никогда не простит его за это. Ганнибал уверен, что его убийство — это то, что Уилл захочет заслужить. Ганнибал хмурится, разглядывая узор древесных линий на прикроватном столике. Сможет ли он сопротивляться, когда придёт время? Ему сложно представить себя в этой роли, но ведь когда-то ему было так же сложно представить, что он отдаст свою свободу ради чего-то такого банального, как любовь. После нескольких жизней, прожитых в этом затянувшемся мгновении, Ганнибал слышит тяжёлый, полный поражения вздох. Уилл. Ганнибал вдруг чувствует абсурдное желание подняться с постели, заключить его в объятия, прошептать ему на ухо утешения и сказать, чтобы он не отчаивался. Он найдёт в себе смелость. Когда-нибудь. И Ганнибал готов ждать этого дня.

***

На следующий день они сидят напротив друг друга в гостиной и делают вид, что ничего не произошло. Уилл читает — потрепанный временем триллер, купленный в магазине подержанных книг. Обычно это момент его наибольшего умиротворения. Единственное занятие, которое заставляет его не двигаться. В недели после их падения, в эти мучительно долгие дни, когда оба могли лишь зализывать раны, Уилл проводил время, склонившись над страницами. Он превращался в камень, и лишь быстрые движения глаз и редкие перелистывания выдавали в нём жизнь. Ганнибал наблюдал за ним. Всегда с безопасного расстояния. Как тот опирается локтем на подлокотник, как наклоняет голову, читая. Ганнибал не решался говорить — боялся разрушить странное заклинание, охватившее его спутника. Иногда Уилл поглощал сотни страниц в день, и вся боль, весь его гнев растворялись в чёрных чернилах. Но сегодня всё иначе. Сегодня книга его отторгла. Он ёрзает, перебирает волосы, шевелит пальцами, раздражённо проводит ладонями по лицу. Всё это незаметные детали, но не для Ганнибала. Сначала он просто наблюдает, сдерживая ухмылку. Секунды проходят. Минуты. Уилл становится всё более раздражённым. Он не может усидеть на месте. Забавно. — Ты напряжён. — замечает Ганнибал, наконец прерывая тишину. Уилл поднимает на него взгляд, затем снова утыкается в книгу. — С чего бы мне быть напряжённым? — спрашивает он, голосом полным сухого сарказма. Ганнибал пожимает плечами. — Ты мне скажи. Уилл сжимает губы, затем резко захлопывает книгу. — Я не напряжён. Я беспокоен. Ганнибал склоняет голову. — Ты уже давно в покое. — замечает он. Восстановление заняло больше времени, чем им обоим хотелось бы, но именно этот период — самый мучительный. Они вновь способны передвигаться, говорить, думать ясно. Но они слабы. Истощены, параноичны, едва живы. Они боятся оставить друг друга наедине. Боятся, что если отвернутся, то что-то случится. Ганнибал понимает, что беспокойство Уилла вполне естественно. Он даже удивлён, что жажда убийства проявилась так поздно. Он счастливее, чем должен был бы быть, что у него было столько времени. Уилл раздражённо фыркает. Качает головой. — Терпение — ужасная добродетель, не находишь? Ганнибал улыбается. — Сдержанность мне кажется более приятной на вкус. — отвечает он. — Скажи, какая добродетель управляет тобой сейчас? Уилл смеётся. Но в этом смехе нет веселья. Он откидывается на спинку дивана, проводит пальцами по волосам. — Я сдерживаюсь? Или просто жду подходящего момента? Одна его нога упала в сторону, и теперь опасно близко к Ганнибалу. Его пальцы едва заметно дрожат от желания коснуться её. — Это важное различие. — говорит Ганнибал, отрывая взгляд от того места, где шов брюк Уилла предательски ползёт вверх по его бедру. — Проблема с терпением в том, что нужный момент может так и не наступить. По крайней мере, если ничего не делать. Ганнибал ловит его взгляд, Уилл смотрит прямо на него. В этих глазах что-то заперто, едва различимое за границей зрачков. Жар, голод. Ганнибал чувствует призрачное давление рук Уилла на своём горле и, прежде чем осознаёт это, сам слегка задирает подбородок, подставляя шею. Уилл сглатывает, проводит кончиком языка по припухшей нижней губе. Ганнибал следит за каждым движением. Резкий рывок. Уилл встаёт, стирая ладонью что-то с губ. Его уши пылают, и Ганнибалу хочется обхватить их зубами. — Пожалуй… Пойду подышу. — бормочет Уилл, небрежно бросая книгу на столик. Он выходит из комнаты шаткой походкой, не говоря больше ни слова. Ганнибал смотрит в пустоту, оставшуюся после Уилла, и улыбается. Так близко… но он не может, не должен сделать этот шаг первым. Нет, Уилл должен прийти к этому сам. И Ганнибал будет ждать. Столько, сколько потребуется.

***

В доме царит тишина. Небо тяжёлое от облаков, даже лунный свет скрыт за их покровом. Везде темно, ни единой полоски света под дверью спальни Ганнибала. Уилл открывает дверь и входит. Ганнибал не притворяется спящим. Он лежит на спине, одна рука покоится у подушки, он молча наблюдает за приближением Уилла. Каждый шаг мягкий, медленный, предательски скрипучий. В доме слышно только дыхание, его и Уилла. Даже в темноте Ганнибал знает, что Уилл смотрит на него. Его взгляд горячий, ощутимый, он обжигает кожу, пробирается под неё, ускоряет пульс. Ганнибал не сдерживается. — Терпение наконец иссякло? — спрашивает он, но Уилл тут же перебивает его. — Не надо. Не разговаривай. — тихо, почти умоляюще. Голос мягкий, ласковый, как у хозяина, которому предстоит застрелить любимую, но обезумевшую от ярости собаку. Ганнибал вырезает этот момент в памяти. Он молится, чтобы воспоминания о Уилле остались с ним навечно. Уилл подходит ближе, ещё ближе. Останавливается над кроватью. — Если ты заговоришь, я… я не смогу, — шёпот срывается, почти теряется в темноте. Как жаль было бы, если бы он не смог. Ганнибал всматривается в чёрный силуэт, выискивая отблеск стали, очертания пистолета. Но нет. Ничего. Он собирается убить Ганнибала руками. Как и обещал. Без единого слова Ганнибал медленно откидывается на спину. Открывает шею, смотрит на Уилла из-под полуопущенных век. Сердце гулко стучит в рёбрах. Никогда прежде он не чувствовал ничего подобного, такой нетерпеливой, почти восторженной готовности умереть. Какая же это была бы смерть… Уилл, его ладони на коже, как с каждым украденным вдохом Ганнибал медленно гаснет… Совершенная, неизбежная смерть. Единственная и достойная. Но Уилл не двигается. Просто стоит и смотрит. Запоминает ли он эту секунду? Так же, как Ганнибал? Так же, как тот запомнит её до самого конца? Одно плавное движение, и одеяло откинуто в сторону. Ганнибал вздрагивает. Не от холода, а от присутствия Уилла. Матрас проседает под его весом, когда тот опускается на кровать, оседлав Ганнибала. Тепло. Настоящее. Воздух между ними искрит, секунды растягиваются, ломаются. Ганнибал смотрит, как поднимается и опускается грудь Уилла, как меняются тени на его лице. Он не закрывает глаз. Он должен видеть всё. До самого конца. Уилл, словно собираясь с духом, медленно вдыхает. Ганнибал делает последний, медленный вдох. Запах Уилла. И Уилл бросается вперёд. Одна рука упирается в матрас, другая сжимает запястье Ганнибала. И прежде, чем Ганнибал успевает осознать, губы Уилла накрывают его собственные. На мгновение он замер. Ошеломлённый. А затем… Губы Уилла горячие, требовательные, ищущие ответа. Ганнибал выдыхает в этот поцелуй, приоткрывая губы, позволяя ему войти. Смакует этот миг, наслаждается влажным прикосновением языка, впивается зубами в мягкую плоть нижней губы, едва касаясь, ощущая, как поддаётся ткань кожи. Уилл рычит в жаркой тьме. Его пальцы сильнее сжимают запястье, подушечка большого пальца проходит по линии застарелого шрама. Ощущение пробегает током вниз по руке, замирает в глубине живота. Слишком быстро. Слишком рано. Уилл отстраняется, но не уходит. Его губы скользят по лицу Ганнибала, находят пульсирующую жилку на шее, прижимаются снова и снова, тёплыми, влажными касаниями. Его пальцы, всё ещё сплетённые с пальцами Ганнибала, сжимают ладонь крепче, словно боятся, что тот исчезнет. Нужда, приходит в голову рассеянная мысль. Он делает это, потому что нуждается в нём. Горячее дыхание ложится на чувствительную кожу. Мягкие губы водят по пульсу, оставляют следы. Медленно, осторожно, почти неуверенно Ганнибал поднимает свободную руку, запускает пальцы в волосы Уилла, зарывается в них. И Уилл вздрагивает. Уилл сильнее прижимается губами к его горлу, тянет кожу, слегка покусывает. Ганнибал резко вдыхает. А Уилл улыбается. Радостно. С облегчением. С победой. Ганнибал почти смеётся. Неужели… это всё? Если бы он знал раньше, он бы… Нет. Он не должен был перебивать его шаг. Только Уилл мог это сделать. Только он мог прийти к этому сам. Это должно было случиться здесь. Должно было случиться именно сейчас. Это всегда должно было кончиться именно так.