письмо.

В эту ночь в Москве шёл страшный ливень. Едва услышав за частыми раскатами грома и шумом дождя подъехавший к дому экипаж, Миша выбежал на крыльцо. В чём был дома — в том и выскочил на улицу и подлетел к карете. — Миш, иди к чёрту, я к тебе в такую даль больше не поеду, — Дима прищурился, прикрываясь от ливня цилиндром. Миша над его словами посмеялся, помогая вылезти наружу. По крайней мере, ему, наверное, так казалось, ибо на деле он лишь некрепко ухватился за рукав Киева и потянул на себя. — От тебя несёт, сколько ты выпил? — С позавчера, не считал, — отмахнулся Москва и, закинув на плечо Димы руку, настойчиво повёл его в дом, едва дав ему возможность сунуть извозчику деньги. В доме Москвы было просторно, тепло, сухо — крыша, очевидно, не протекала — и ещё не обжито. Экономка помогла Диме снять намокшую шинель и унесла куда-то его вещи. Разобраться в том, какую комнату ему выделили, или позволить ему отдохнуть с дальней дороги Миша не собирался. Он, приговаривая, что «все ждут», спешно потащил его на второй этаж, неловко спотыкаясь на ступеньках. Дима сразу понял, куда его так подгонял Москва, когда увидел на его письменном столе открытые бутылки вина. Он уже раскрыл рот, чтобы иронично обвинить Мишу в запойном пьянстве, но откуда-то сбоку ему протянули ладонь для рукопожатия. — Алёш, давно не виделись, — открытая внутрь комнаты дверь скрывала за собой кушетку. Когда Миша захлопнул её, Дима наконец-то полностью увидел всех собутыльников Москвы. — Святослав, что ты такой убитый? Нижний лениво пожал руку в качестве приветствия и поднес к губам бокал с вином, едва заметно поморщившись. — Мы только из кабака. Дима громко усмехнулся. — Ты совсем в разгул пошёл? — он повернулся к Мише. — Это я вообще-то хотел, — возмущенно буркнул Смоленск. — Я тоже долго хворал, мне тоже жизни не хватает. Это была правда: после войны с французами что Смоленск, что Миша восстанавливались особенно долго. Письма о том, что Михаил Юрьевич наконец-то пришел в сознание начали разлетаться по стране около двух месяцев назад, и для многих, к слову, до сих пор загадка: это какая-то прихоть столицы — всех торжественно оповестить, — или сам Москва решил, что вся страна должна знать, что он снова может появиться в их доме с очередной гадостью. В общем-то, помимо официального письма все присутствующие (и Коля Немигов, наверняка проезжающий уже где-то под Можайском) через несколько дней получили и личное письмо от Миши, где он приглашал их, как тех немногих, кто не хочет свернуть ему шею в месть за что-то, в восстановленную Первопрестольную закутить. — Это вино мне, кстати, Париж подарил, — хехнул Миша, наливая Диме бокал. — В качестве извинения. Putain. Последнее слово Москва произнёс с натяжным французским акцентом. — Гнида, — перефразировал Алёша на чистом русском. Каким-то образом это превратилось в тост — они синхронно потянулись чокнуться бокалами. Дима подвинул с края стола пустые бутылки, усаживаясь на столешницу. На глаза ему бросились неровные стопки листов, и он с любопытством схватился за один из них. — Что это у вас тут? — он беглым взглядом пробежал по строчкам. Миша выхватил лист из его рук и положил обратно, плюхаясь на стул. — Пишем нашим женщинам письма. Дима хохотнул. — Прямо-таки у вас есть женщины. — Мы работаем над этим. — Надо же как-то возвращаться в общество, — добавил Алёша. — Сначала знакомимся с влиятельными дамами, потом с их мужьями… — Главное, не на дуэли, — негромко уточнил Свят. — Да, а с дочерьми мы не знакомимся: они замуж хотят, — подытожил Москва и опрокинул в себя остатки вина со дна бокала. И поднял чуть помутнённый взгляд на Диму. Зная то, как Мишу берёт алкоголь — то есть, никак, — можно сделать вывод, что с позавчера он себе перерывов от пьянок не устраивал. Ну и Диме этого, конечно, необязательно знать, но в кабаке Миша выпил бутылку рома на спор. Из кабака они и ушли-то, потому что Миша спор проиграл: позорно подавился на предпоследнем глотке и, обесчещенный, ретировался, забрав с собой Алёшу и Свята. Миша, как видно, отмечал своё возвращение с того света с размахом. Или заливал алкоголем мысли о том, что он оказался беспомощным, забытым и полностью безвластным, выйдя из десятилетней комы. — Всем уже написали? — Дима снова потянулся за листами. Москва на этот раз не стал ему мешать влезать в переписку. Он обернулся назад, кидая взгляд на Святослава. — Свят всё никак не соберётся Казани написать. Нижний устало приложил руку ко лбу. — Я не горел, мне никому писать не надо. Миша закатил глаза и махнул на него рукой. — Нет, я бы ещё написал письмо… кое-кому, — вдумчиво сам себе пробубнил Москва. — Ну-ка? — Дима по-братски пихнул его в плечо. Миша мотнул головой. — У меня нет никаких намерений на… ну, неё. Просто хочу узнать её ближе. — Это кто тебе так понравился? — удивился Смоленск. Москва повернулся к Алёше. Он трогательно протянул ему руку и будто бы даже задержал дыхание перед тем, как выдать своё откровение. — Алёш, я тебя уважаю, — он крепче сжал его ладонь в своей. — Но ничего не расскажу. Смоленск одёрнул руку. — Сучёныш. Я всё для него, а он! Миша засмеялся. — Ты бубнить начнёшь. — Он в любом случае начнёт, — Дима вытащил из стопки один чистый лист и положил его перед Мишей. — Сейчас напишем такое письмо твоей таинственной даме, что она тебе вся откроется. — Все вместе писать будем? — недоверчиво переспросил Миша. — А ты в нас сомневаешься? — Смоленск, всё ещё слегка обиженный, сложил руки на груди, откидываясь на низкую спинку кушетки. Москва красноречиво обвел взглядом Диму и Алёшу, минуя Святослава. — Героев-любовников в вас я не вижу. Дима отвесил ему несильный отеческий подзатыльник. — Не наглей, а. Миша показательно потёр затылок, но дальше отстаивать свое право на тайну переписки не стал. Видимо, алкоголь в голову ему всё-таки ударил сильнее, чем Дима. Москва окунул перо в чернильницу. — С чего начнём? Дима задумчиво поднял взгляд, а Алёша почти тут же воскликнул: — Напиши, что ты говоришь с ней от чистого сердца! Девки такое любят. — То-то вокруг тебя так много девок было, когда ты от всего сердца французов материть начал, — саркастично пролепетал Миша. Алёша нарочито громко вздохнул. Москва прыснул, но задумался. Он постучал пальцами по перу, смахивая с него излишки чернил и склонился над листом, спешно выводя строки. Дима заглянул ему через плечо. — Не затягивай с этой философщиной, она это читать не будет, — фыркнул он и схватил бумагу из-под носа Миши. — Сделай ей комплимент, расположи её к себе. Как она выглядит? — Хорошо. — Я догадываюсь, — Дима устало выдохнул и глотнул ещё вина для терпения. Миша почесал голову. — У неё тёмные волосы, очень бледная кожа. Она стройная. Не совсем в моём вкусе, если честно, но очень красивая. Пока Москва думал, как это превратить в комплимент, Дима выхватил из его рук перо и сам небрежно начеркал пару предложений на бумаге. — И что это? — Миша изогнул брови. — Это комплимент. Женщины такое любят, если ты не заметил ещё, — Дима вернул ему перо. — Продолжай. — После комплимента внешности, сделай комплимент её характеру, — возник Смоленск. — Мужики об этом нынче забывают, она оценит. Миша кивнул и дописал к письму ещё немного. — Что она у тебя вообще любит? — спросил Дима. Москва пожал плечами. — Философию, политику, искусство… поэзию. — О! — он щёлкнул пальцами. — Напиши, что ты знаком с Пушкиным. — Так я с ним ещё не знаком. — Это неважно, — Дима похлопал его по плечу. — Главное напиши, потом разберёшься. На это Миша тоже кивнул. Поразмыслив, как бы это облачить в красивые слова, он дописал ещё абзац. Дима забрал лист. Пробежал глазками и передал на оценку Алёше. Алёша тоже просмотрел письмо и одобрительно кивнул, передавая его Святу. Свят долго смотрел на лист, поднимая брови всё выше и выше. Миша не стал дожидаться его вразумительного ответа, он схватил письмо обратно в свои руки. — Надо ещё что-нибудь про философию написать, она же её любит, — сам с собой решил Москва. Дима внимательно следил за тем, что на бумаге выводил Миша, и в какой-то момент, оборвав его буквально на полуслове, опять перехватил себе лист и перо. — Митя! Ну она же поймёт, что почерк не мой. — Ничего. Подумает, что ты многогранная личность: умеешь писать по-разному. Миша закатил глаза. Он потянулся долить всем вина, и тогда в его голову пришло новое озарение: — Надо на французском что-нибудь написать, она его любит. — Не надо французского! Он везде, от него уже тошно, — возмутился Смоленск. — Лучше ещё что-нибудь про её душу напиши. Какая она хоть? Москва подпер голову рукой. Он часто возвращался мыслями к адресату этого многострадального письма, но одно дело — держать образ в голове, — и совсем другое — говорить о нём словами. — Неразговорчивая, закрытая. Когда в последний раз мне удалось провести с ней время, она меня будто избегала. Смоленск на слова Миши вразумительно закивал головой. — Видать, обидел её кто-то, — выдал он. — Утешь её, — подхватил мысль Дима. — Только красиво, чтобы она растрогалась. Представь, что ты поэт. Она же у тебя любит поэзию. Москва хехнул. — Больно я на поэта похож, — иронично хмыкнул он, но за письмо взялся уверенно, иногда лишь останавливаясь на мгновение, чтобы обдумать мысль. Лист почти весь заполнился текстом. Дописывая последний донельзя поэтичный, как казалось его пьяной башке, абзац, Миша очень поздно заметил, что у него в запасе свободного места осталось строки на три — не больше. — Надо на второй лист перейти, — оповестил он и потянулся за ним. Дима шлёпнул его по руке. — Когда она станет твоей женщиной, тогда хоть десять листов бери. А пока что одного хватит. Миша нахмурился, примиряясь с этой мыслью, а потом лёгким движением руки что-то чирканул на листе. — Подписывать? — Конечно, — в один голос ответили ему Алёша с Димой. Москва одобрительно кивнул. Он макнул перо в чернила, что-то даже успел написать, как густая тёмная капля небрежно упала на лист, оставляя жирную кляксу. — Сука! — Миша откинул перо и поднял лист над столом, чтобы чернила, которые ещё не впитались в бумагу, стекли. — Переписывать это теперь? Алёша вытянул голову, разглядывая из-за плеча Миши испорченный лист. — И так сойдет, — отмахнулся он. — Оставь так, — поддержал Дима. — Пусть тоже посчитает тебя загадочным. С доводами Миша спорить не стал: они полностью вторили его несобранным мыслям и нежеланию переписывать всё письмо заново. Видимо, последнее разделяли все. Да и первое, впрочем, тоже: даже Дима после первого же бокала вина заметно захмелел, а про остальных и говорить нечего. А иначе это письмо и не появилось бы на свет. Миша откинулся на спинку стула, протяжно зевая. — Свят, пошли письма отнесём, — Москва сгрёб все исписанные за эту ночь листы в свои руки. Святослав, пытавшийся всё это время откреститься от происходящего, с недоверием поднялся с места и забрал у Миши часть писем. — Завтра после обеда мы идём к Волконской, ты помнишь? Миша поморщился. — Ну, к обеду-то мы успеем проснуться. Он ещё раз зевнул и, выходя из кабинета, слегка покачнулся на неустойчивых ногах. Они шли медленно, чтобы Миша не запутался в конечностях. Свят взял последнее письмо и бегло, даже как-то нехотя, прочитал его. — Оно поедет в Зимний дворец? — уточнил он. Миша кивнул. — Оно для Александра Петровича? Миша остановился на месте. Повисло настолько тяжкое и гнетущее молчание, что стало слышно, как за оконным стеклом по отливу стучали капли дождя. А потом натяжно и совсем не искренне Москва посмеялся. — Ну ты иногда и скажешь, Свят. Нет, конечно. Что за бред? Он всучил ему в руки и остальные письма и похлопал по плечу. — Вот это, — он указал на то самое письмо. — Всё-таки подпиши моим именем. Не хочу быть совсем уж инкогнито. Последнее слово он едва проговорил по слогам заплетающимся языком. По-доброму потрепал Свята по волосам и махнул ему рукой, мол, иди-иди.

***

      «Я буду с вами честен, ведь бумага стерпит всё, а вы, доколе мне известно, ныне нетерпеливы и горды. Однако это правильно. Знаете, наш мир бывает жесток, поэтому будьте такими и дальше. Будьте жестче, чем мир. Но только не со мной, молю вас.       Вы не покидаете моей головы. Когда я смотрю в свой утренний кофий без сливок, я вспоминаю ваши волосы. Когда смотрю в сливки без кофия, — вашу кожу. Но не подумайте, что я вижу в вас лишь внешнюю красоту, хотя вы точно красивее многих, пусть и не всех — не хочу вам внушать излишнюю лесть.       Вы читали Пушкина? Уверен, что читали. Я знаком с ним лично. И с Жуковским я знаком. Я со многими знаком. Господь дал мне речь, и я ей умело пользуюсь, дабы заводить знакомства. И я счастлив, что судьба свела нас, и я воспользовался дарованной Богом речью, чтобы познакомиться с вами.       Как говорил Рене Декарт, cōgitō ergō sum. Я cōgitō о вас.       Ваша душа столь холодна и отстранённа. Что с вами? Аль обидел вас кто? Вы можете мне доверить свои тайны, я стану для них столь же надёжным хранителем, как банковская ячейка.       Но вы столь высоки и статны, что я с болью в груди смотрю, как вы в суматохе дня совсем не замечаете меня и Всё, не могу писать, лист кончается. Ваш — » С каждой прочитанной строкой глаза Миши становились только круглее. Он подпёр голову рукой, напряжённо поджав губы. Строчки разъезжались в разные стороны, кое-где менялся почерк, и завершало это огромное чернильное пятно в нижнем углу листа вместо подписи. Москва взялся за пустой конверт, и с облегчением выдохнул, когда увидел там аккуратное, выведенное рукой Святослава, «Анонимно». — Вы знаете, что я стараюсь вам не докучать, Михаил Юрьевич, но это же возмутительно! — слегка повысив голос, высказался Петербург, выждав время, чтобы Москва успел прочитать письмо. — Кому-то же хватило наглости написать и отправить такое мне! Столице страны! Миша шумно сглотнул и неуверенно закивал головой. — Возмутительно, — кратко кинул он. — Возмутительно! — повторил Александр. — Я даже не представляю, кто подумал, что имеет право обращаться ко мне столь неуважительно и низко! Миша приложил ладонь ко лбу. — Может, напились? Петербург фыркнул. — Ещё хуже. Пусть пьют, пожалуйста, но не смеют думать, что в таком состоянии ко мне можно писать. Александр негодующе сложил руки на груди, насупившись, и уселся за свой рабочий стол. Москва в последний раз взглянул на письмо. Потом на свой утренний кофе со сливками, который ему предложил Петербург перед этой беседой, и подумал, что на кофе и сливки он ещё какое-то время спокойно смотреть не сможет. — Знаете, Александр Петрович, — Миша сложил лист несколько раз. — Сожгите это письмо. Оно будет куда полезнее для розжига камина. Александр забрал лист в свои руки и ещё раз взглянул на него с презрением. — Верно, Михаил Юрьевич, — Петербург куда спокойнее выдохнул. — Прошу простить меня, что заставил вас читать это. Не хотите вина? Миша натянуто улыбнулся. — Я откажусь.