грех, упущенный из виду / an overlooked sin.

--- мой дорогой друг, Фёдор, ты столько страдал, столько лгал за ширмой сладкой лжи, но ведь ты это делал, потому что у тебя не было варианта... ведь так? я закрыл глаза и встал на колени перед Достоевским, что стоял как восковая фигура надо мной. ах, да, я тут не для этого. не сейчас. — Николай, вы знаете процедуру исповедания грехов, — сказал он монотонным тоном и накрыл мой затылок епитрахилью. он расслабился, а я пристально изучал язык его тела. наконец, он продолжил: — кайся, Николай. тут только ты, я и сам господь. я уткнулся лицом в его колени, а губами поцеловал его ткань, словно лелеял этот благословленный шанс хоть как-то выразить свои чувства. я сложил руки ладонями вверх, склонил голову и произнёс шёпотом: — благослови, отче. я был накрыт тканью, что нас отделяла, но почувствовал, как рука Фёдора на моём затылке сжалась. он сузил глаза, крест приложил к моей голове и стал читать мелкие молитвы, которых я и не слушал. после своей речи он положил свою ладонь на мои сложенные ладони. было ли это частью исповеди(?) — говори, в чем ты каешься перед господом, — его голос был тих, а сам он был совсем близко. — я каюсь за свои согрешённые содеяния, разум и мысли. прости мою сущность за чревоугодие, жестокость, гнев, похоть. это, пожалуй, всё, на этом мои ошибки кончаются, — сказал я, облизнув губы. он помолчал, но добавил с небольшим перерывом: — а жадность? стремление к абсолютной свободе, жадно преследуя свои идеалы. — о, вы видите меня начистоту, я таков. но грех ли это, и должен ли я жалеть об этом? батюшка, я не каюсь за это. стремиться и быть свободным — это честь человека. а лгуны... те, кто говорили, что не желают быть свободными и им хватает среднестатистической жизни... просто лгуны и полные двуличные мрази, не стоящие прощения у своего господа. они должны умереть. он был озадачен таким ответом. неужели я выбил его из колеи? — очень хорошо, Николай, тебе больше нечего здесь делать. господь твой тебя простит за содеянное и подуманное. аминь. я усмехнулся. мой господь — ты, а моё тело и моя душа принадлежат тебе целиком. так возьми меня, заставь отвечать за подуманное мною грехами, как ты это делал раньше. я стоял перед ним, всё ещё опустив голову, позволяя себе короткий миг слабости. тепло его ладони на моих сложенных руках — это последнее, что должно было остаться в моей памяти. я сжал пальцы, но Фёдор не дрогнул. его рука была спокойной, уверенной. — думаешь, став таковым, живя в немноголюдной деревушке, получив от этих всех тебе не нужных людей одобрение, ты сможешь искупить все свои грехи и так просто отправиться в рай? — мой голос дрожал, но я не позволил себе проявить слабость. Фёдор молчал. только его взгляд, устремлённый на меня, говорил больше, чем любые слова. в нём не было страха, не было даже удивления. он знал. знал, что я пришёл сюда не для покаяния. — ты же самозванец сам для себя, Достоевский. ты знаешь, что это не имеет смысла. ты лжёшь сам себе, а больше всего я ненавижу таких, как ты. кто не может быть честным хотя бы перед собой. я смотрел на него, надеясь увидеть хоть тень сомнения, хоть каплю смятения, но его лицо оставалось сдержанным. только взгляд стал чуть более пристальным, как будто он впервые за долгое время вглядывался в меня по-настоящему. — Николай… — он сказал это спокойно, будто всё ещё давал мне шанс остановиться. но мне не нужен был шанс. я ждал этого момента слишком долго. я свободной рукой потянулся к алтарю, пальцы сомкнулись на фарфоровой подставке для свечи. вес её был незначительным, но в тот момент она казалась мне непосильной ношей. я поднял её, и Фёдор посмотрел на меня без страха. только лёгкий выдох сорвался с его губ. он принял это, ещё до того, как лезвие вошло в его плоть. медленно, без резкого движения, словно я не хотел испортить этот момент грубой спешкой. я чувствовал, как холод фарфора раскалывает тонкую оболочку кожи, входя в мягкую плоть. Фёдор чуть выдохнул, его пальцы на моих плечах сжались, но не оттолкнули меня. он посмотрел на меня — теперь в его взгляде была боль, но не удивление. — ты всё-таки сделал это, — прошептал он. я чувствовал, как его тело оседает, но я не позволил ему упасть. я держал его крепко, как держал бы друга, которого не хочу отпускать. — да, — ответил я. — я сделал это. Фёдор тяжело дышал. его пальцы ослабли, но он всё ещё был здесь, передо мной, почти прижимаясь ко мне, будто искал последнего тепла в этом мире. — Николай… — его голос был слабым, но всё ещё ровным. — ты побрёлся в эту деревню не дабы искупить свои грехи, а чтобы сорвать… всё. его дыхание стало тише. глаза медленно закрылись, но губы дрогнули в последней слабой улыбке. — чёртов идиот, — сказал он выдохом, прежде чем окончательно замолчать. я не двигался. я держал его в руках, слушая, как замедляется биение его сердца. — Федь, — произнес я, тихим голосом, желая, что бы он отозвался? хоть он уже не мог ответить. я тихо провел провёл пальцами по его лицу, запоминая его таким — беззвучным, спокойным. теперь он принадлежал только мне. я уложил его голову себе на колени, глядя на его бледное лицо. ты счастлив, Феденька? я улыбнулся, я чувствую противоречие. теперь меня здесь больше ничего не держит. я ненавижу тебя так же, как и люблю. но в этот раз я сделал всё по-своему. я показал тебе, что свободен в своих поступках и желаниях. я доказал тебе это. так... хорошо. я спокойным и медленным движением снял со своей головы шляпу, положил её рядом, а после прижался своими губами к губам мёртвого, но всё так же тёплого старого друга. мой ненавистник, но такой любимый. меня ничего не держит здесь, в той жизни и в том месте, где нет тебя. наконец, я сделал это. я воткнул в свой живот подставку. перед глазами поплыло. прощай, Дост-кун. *** «Люблю тебя безумно, / До пола, до крови, / До потери сознания… / И после». — Марина Цветаева.