Тайо

тайо знал, что если не сделает этого сейчас, то не сделает никогда. дни перед побегом растягивались, как старая резина – липкие, вязкие, наполненные той странной пустотой, в которой застревают годы. он жил в ней почти два десятилетия. знал запах пыли, скопившейся в щелях между досками пола. знал, как скрипит дверь, когда ее хоть на секунду открывали, чтобы бросить ему очередной жалкий паёк. знал даже, как меняется тембр голоса отца, когда тот смотрит на него сквозь щель, оценивающе, с привычным презрением. он знал, каково это исчезнуть, но все еще существовать. ему было двадцать, и за окном сменилось множество сезонов, о которых он мог судить только по изменениям в звуках: летом мир гудел, смеялся, жил за его стенами; зимой все замирало, только ветер завывал в трубах, но он никогда не видел этого своими глазами, не чувствовал солнца на коже, не слышал, как снег скрипит под ногами. он не мог даже вспомнить, какого цвета у него глаза. как он выглядит, как пахнет его мама, не помнил прикосновений на своем теле, не помнил тепла и заботы. план был простым и смертельным. он понял, что если останется, то умрет. не скоро, нет, слишком долго и мучительно. в один из дней отец, человек, которого он когда-то звал ,,папа,,, просто забудет о нем. оставит без еды, без воды, и тайо истлеет, растворится в этих стенах, станет очередной тенью в этом доме, который давно превратился в могилу. но умирать он не хотел. у него было два пути: сдаться или бороться. и он выбрал второе. огонь - вот что должно было освободить его. если он не может просто сбежать, если нет ни единого шанса, что отец позволит ему уйти, то нужно сжечь все. в последнюю ночь перед побегом он сидел на холодном полу, вглядывался в темноту. ему не было страшно. он уже переступил эту грань, за которой страх превращается в безразличие. он вспоминал свой последний день на свободе. ему было пять. мать еще была жива. она гладила его по голове и рассказывала о мире, который он когда-нибудь увидит. как же он скучал по ее нежным рукам, по ее мягкому и теплому голосу. такие воспоминания заставляли его чувствовать себя в безопасности, в теплом и уютном доме, чувствовать радость и спокойствие. он жил только ради того, чтобы почувствовать это наяву. когда огонь вспыхнул, когда дым начал заполнять узкий коридор, тайо чувствовал, как жар касается его кожи. он знал, что если задержится хоть на секунду, то сгорит вместе с этим домом. он пробивался сквозь пламя, не обращая внимания на то, как одежда прикипает к телу. он чувствовал, как обугливаются руки, как пламя лижет лицо, оставляя свой след, но он шел, не останавливался, потому что знал: если замрет хоть на миг, то пропадет навсегда. он видел силуэт отца, склонившегося над чемоданами, над деньгами, которые тот пытался спасти. видел, как этот человек, этот монстр, даже в этот момент думал не о нем, не о доме, не о жизни, а только о власти, о деньгах, о том, что он может контролировать. и тогда тайо понял: он свободен. он прорвался сквозь окно, рухнул в снег, который мгновенно начал тушить его горящее тело, и в этот момент он впервые за двадцать лет почувствовал, что значит быть живым. его нашли быстро. скорая. белые стены. запах антисептика, который пропитывал его легкие, будто пытаясь вытеснить запах гари, впитавшийся в кожу. боль была везде. лицо, половина лица, все казалось бы до костей обожжено. руки покрыты ожогами, некоторые места уже не вернуть, там теперь только рубцы, кожа, ставшая чужой. врачи никогда в своей практике не видели что-нибудь хотя бы близко на столь ужасающее. медсестры выходили из операционной одна за другой, не в силах сдержать толи слезы, толи душераздирающую боль, которая заполнила всё помещение. даже опытный хирург, который в спешке, но так аккуратно вынимал слипшиеся куски ткани с когда-то бывшей кожей парня, даже он не смог сдержать слезы и то и делал, что отворачивался в сторону от своего пациента. все понимали, что мальчика не спасти, не в том плане, что он он не будет жить, а что он на веки будет обречен страдать из-за ожогов, ужасной боли, изуродованного тела и лица. Тайо уже ничего не волновало. пусть он и станет монстром, но он жил, и это значило все. но свобода была хрупкой. его отец был крупным чиновником, человеком, чье имя знали все, человеком, для которого тайо был пятном, позором, проблемой, которую нужно стереть. тайо знал - если останется в больнице, его найдут, вернут, закроют еще крепче, запрут в комнате, где не будет даже окна, даже щели. он не мог этого допустить. он только дотронулся до мира, смог ощутить его, понюхать, быть в нем, существовать по настоящему, он не мог допустить, чтобы у него отняли это. ночью, когда боль отступила настолько, что он мог двигаться, тайо выбрался из палаты. он прятался в тени, скользил мимо постов охраны, мимо врачей, которые могли бы задать слишком много вопросов. он выбрался в холодную ночь, в город, который никогда не знал. он был свободен. он был жив. и теперь он собирался жить.