Suspense || Саспенс

— Здравствуй, путник. Рада видеть тебя в моем трактире. Вижу, ты устал с дороги. Присаживайся, угощайся медовухой, а я расскажу тебе историю, от которой кровь стынет в жилах. Историю о временах, когда страх и суеверия правили миром, а невинные существа становились жертвами человеческой жестокости.

Путник, пристально глядя на хозяйку, медленно потянулся к кружке:  

— О чем это ты? Кошки, говоришь? Что в них страшного?  

— Ах, путник, — усмехнулась она, — ты не понимаешь. Это не просто история о кошках. Это история о том, как люди сами навлекли на себя беду. Но начну с начала...  

***

— Знаешь ли ты, что в Древнем Египте кошек почитали как священных существ? Богиня Бастет, изображавшаяся с головой кошки, была символом домашнего очага, плодородия и защиты. Убийство кошки каралось смертью, а их тела бальзамировали и хоронили с почестями. Но времена меняются, путник, и то, что было священным, может стать проклятым.  

— Проклятым? — переспросил путник, нахмурившись.  

— Да, — кивнула хозяйка, её голос стал тише, почти шёпотом. — В Средневековье кошек стали считать воплощением дьявола. Люди верили, что ведьмы могут превращаться в чёрных кошек, чтобы шпионить и насылать порчу. Их сжигали на кострах, топили, забивали камнями... И всё это — из-за страха и невежества.  

Путник отхлебнул медовухи, но его рука слегка дрожала:  

— И что же случилось потом?  

— Потом? — её глаза сверкнули в полумраке трактира. — Потом началось самое страшное. Кошек истребляли с такой яростью, что их почти не осталось. А вместе с ними под удар попали и воробьи. Люди считали, что воробьи разносят болезни, и их тоже уничтожали тысячами. Но природа, путник, — это тонкий баланс. И когда его нарушают, последствия бывают ужасны.  

— Голод? — предположил путник, его голос стал тише.  

— Да, — прошептала хозяйка, наклоняясь ближе. — Голод. Без кошек, которые охотились на грызунов, крысы расплодились в невероятных количествах. Они уничтожали запасы зерна, разносили чуму. А воробьи, которых тоже истребляли, перестали сдерживать насекомых, опустошавших поля. Люди умирали тысячами, путник. Целые деревни вымирали. И всё это — из-за человеческой глупости.  

Путник молчал, его лицо побледнело. Хозяйка продолжала, её голос звучал как зловещий шёпот:  

— В Китае, например, кошек и собак ели, но это не спасло их от бедствия. Голод, болезни, смерть... Всё это стало расплатой за жестокость. А знаешь, что самое страшное?  

— Что? — спросил путник, едва слышно.  

— То, что люди так и не научились на своих ошибках. Они продолжают уничтожать природу, продолжают бояться того, чего не понимают. И кто знает, путник, может быть, однажды мы снова навлечём на себя беду, ещё страшнее, чем тогда.  

Трактир погрузился в тишину, лишь треск огня в камине нарушал её. Путник опустил взгляд на свою кружку, но пить уже не хотелось.  

— Спасибо за историю, — наконец произнёс он. — Но теперь мне кажется, что я не смогу уснуть этой ночью.  

Хозяйка усмехнулась, её глаза блестели в полумраке:  

— Иногда, путник, страшные истории — это напоминание. Напоминание о том, что мы должны быть мудрее. Иначе... Иначе тьма снова поглотит нас.  

***

1347 начало лета.

Раз, два — крик грача в ночи.  Деревня жила своей привычной жизнью, как и сотни других в те времена. Узкие улочки, вымощенные камнями, петляли между низких деревянных домов с соломенными крышами. Дым из печных труб поднимался в небо, смешиваясь с запахом свежеиспеченного хлеба и влажной земли после недавнего дождя. На главной площади шумел рынок: крестьяне торговались за зерно, женщины в длинных платьях и платках выбирали овощи, а дети бегали между прилавками, играя в догонялки. Крики дворовых детей, смех, шумные игры, лавки с товарами и веселье — всё это создавало иллюзию беззаботности. Но странно: ни одной кошки не было видно во дворе, будто они почуяли что-то неладное или же с ними что-то произошло. Тик-так, тик-так. Где-то вдалеке, из открытого окна дома зажиточного кузнеца, доносился звук старинных часов. Они были настолько старыми, что нельзя было даже предположить как они ещё работают. Кузнец говорил, что они всегда предсказывали плохие намерения и никогда его не подводили. Они отсчитывали время, а маленькая птичка выпрыгивала раньше времени, словно напоминала: пришла пора расплаты.  Два брата, похожие как две капли воды, шли по центру улицы, ничем не выделяясь среди толпы. Их одежда — обычная сельская, поношенная, но чистая, — выдавала в них местных жителей. Казалось, они вышли лишь за тем, чтобы купить пропитание. Но за ними, на две головы выше, шел смуглый парень. Его яркая внешность и громкий голос сразу привлекали внимание. Он был таким же колоритным, как и многие жители этого места, но его энергия выделяла его из толпы. — Эндрю! Эндрю! Хватит хмуриться! — кричал он, широко улыбаясь и явно догонял этих двоих. — Сегодня ужасно теплый день! Начало лета, скоро урожай собирать будем. Чего ты такой мрачный? Но Эндрю, один из братьев, лишь покачал головой, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за горизонт. Казалось, что его что-то волновало, пока все остальные жили своей веселой и беззаботной жизнью.  — Нет времени для веселья, — тихо ответил он. — Грач кричит… жди беды. Его голос был настолько тихим, что можно было подумать, будто Эндрю их не услышал. Однако Аарон, второй близнец, стоял слишком близко к брату, чтобы не разобрать этих слов. — Грач? Но вокруг ни единой птицы не слышно. Ты уверен, что это крик грача? — парень явно занервничал. Взгляд скользнул по пустым крышам, по безмолвному асфальту — ни крыла, ни звука, лишь тишина, тяжелая и зловещая. Эндрю лишь пожал плечами, словно сбрасывая с себя невидимую тяжесть, и шагнул в толпу, растворяясь в ней, как тень в сумерках. Он оставил родню позади, продолжая свой путь среди лавок, где ароматы специй и свежего хлеба смешивались с запахом пыли и солнца. Три, четыре — плач в груди.   Внезапно внимание Эндрю привлек звук — детский плач, громкий и надрывный, словно крик одинокой чайки над бурным морем. Обернувшись, он увидел яркие локоны, которые пылали, как огонь, под лучами палящего солнца. Одежда незнакомца была простой, но чуждой этому месту, словно он пришел из другого мира. На его предплечье виднелся рыцарский символ — знак служения их маленькому поселению. А затем — глаза. Голубые, как небо после грозы, глубокие, как океан в час прилива. Они затягивали, и Эндрю почувствовал, как земля уходит из-под ног. Рыцарь, казалось, пытался успокоить маленькую девочку, которая сжимала в руках игрушку, словно это был ее последний якорь в бушующем море. Но его попытки были неуклюжими. Его движения выдавали растерянность, а взгляд — смущение, словно он впервые столкнулся с чем-то, что не мог понять. Эндрю подошел ближе, присел на корточки перед девочкой и протянул ей яблоко, яркое, как закат. Он склонил голову и малышка постепенно утихла, ее слезы высохли. Они провели с ней еще некоторое время, пытаясь отвлечь, хотя это едва ли можно было назвать развлечением. Это был скорее тихий ритуал, момент, где время замедлилось, словно река перед водопадом. И тогда появилась она.   — Слава небесам! Беатриса, счастье мое, как же я рада, что с тобой все в порядке! — Ее голос звенел, как колокольчик, а глаза светились благодарностью. Она бросила взгляд на двух парней, и в ее взгляде читалось что-то большее, чем просто признательность. — Да хранят вас небеса, молодые люди! Когда девушка с дочерью, закончив с благодарностями и объятиями, скрылись из виду, парни остались наедине. Атмосфера между ними была невероятно неловкой, словно воздух вокруг сгустился от невысказанных слов. Крестьянин, честно говоря, не знал, что сказать или как начать разговор с этим загадочным незнакомцем, чьи огненные волосы, переливающиеся на солнце, словно притягивали взгляд. Они стояли посреди шумной улицы, окруженные криками торговцев, запахами специй и свежего хлеба, доносящимися с прилавков. Эндрю пристально разглядывал эмблему рыцарского отряда на груди незнакомца — серебряный щит с изображением взлетающего феникса, который сверкал в лучах заходящего солнца. Незнакомец же, казалось, был совершенно спокоен. Его яркая улыбка и теплый взгляд голубых глаз, словно отражение летнего неба, не оставляли сомнений — он чувствовал себя здесь как дома, несмотря на неловкость ситуации. — Э-э… спасибо, что помог успокоить ее. Я совсем растерялся. Она так неожиданно разрыдалась, — проговорил парень, который был лишь чуть выше одного из близнецов. Он смущенно почесал затылок, чувствуя, как тепло разливается по его щекам, и отвел взгляд в сторону, где старушка торговалась с торговцем за связку сушеных трав. — Не стоит благодарности. Я рад был помочь, все равно проходил мимо, — ответил незнакомец, и его голос звучал мягко, но уверенно, словно легкий ветерок, разгоняющий напряжение. Казалось, разговор вот-вот зайдет в тупик, и Эндрю лихорадочно искал слова, чтобы продлить это мгновение. — Меня зовут Эндрю. Я живу с братьями в домике рядом с аптекарской лавкой. Мой брат помогает лекарю там. Незнакомец кивнул, его взгляд скользнул по улице, где дети гоняли деревянный обруч, а затем вернулся к Эндрю. — Я слышал об этом месте. Твой брат, должно быть, знает толк в травах. Меня, кстати, зовут Нил. Я здесь проездом, но, кажется, этот городок уже успел меня удивить. — Тогда, может, прогуляемся по городу? Я могу показать тебе самые интересные места в нашей деревушке. Здесь недалеко есть речка, — предложил он, и уголки его губ слегка приподнялись. Эндрю поймал взгляд Нила, и между ними установился зрительный контакт, словно невидимая нить, связывающая их. — Я буду лишь рад, если ты выделишь мне на это время, — ответил Нил, и в его голосе прозвучала искренняя благодарность. — Как раз хотел найти себе собеседника или знакомого в этой деревне. Мне здесь до осени остаться надо, а в одиночестве это невыносимо. Они двинулись по узкой улочке, вымощенной крупными камнями, которые уже успели стереться под ногами множества поколений. Деревня жила своей обычной жизнью. — Вот это дом старого Ваймака, — Эндрю указал на небольшое, но крепкое строение с резными ставнями. — Он лучший плотник в округе. Если тебе что-то починить нужно, он всегда поможет. А там, — он кивнул в сторону высокого здания с вывеской в виде грозди винограда, — корчма. Вечерами там собираются местные, чтобы выпить пива и послушать музыку. Нил оглядывался с интересом, его голубые глаза блестели от любопытства. — А это что за здание? — спросил он, указывая на небольшой храм с высокой колокольней, увенчанной крестом. — Это наша церковь. Ей уже больше ста лет. Каждое воскресенье здесь собирается вся деревня. А еще там иногда проводят ярмарки, особенно перед большими праздниками. - он делает небольшую паузу в своей речи. После же его голос прозвучал ужасно тихо. — по правде не люблю эти дни, а походы в нее тем более…  Они прошли мимо группы детей, которые, увидев Нила, зашептались и указали на его огненные волосы. Нил лишь улыбнулся и помахал им рукой, чем вызвал смешки и радостные возгласы. — Ты, кажется, стал местной знаменитостью, — с ухмылкой заметил Эндрю. — О, это не впервые, — рассмеялся Нил. — В моем родном городе меня звали «рыжим дьяволом». Но здесь, кажется, люди добрее. Они вышли на окраину деревни, где дорога сменилась тропинкой, ведущей к реке. Воздух стал свежее, а шум деревни постепенно стих, уступив место пению птиц и шелесту листьев. Вдалеке виднелась вода, сверкающая в лучах заходящего солнца. — Вот она, наша речка, — сказал Эндрю, указывая на узкую, но быструю реку, окаймленную густыми зарослями ивы. — Я с братьями часто прихожу сюда за уловом. Нил остановился на берегу, вдыхая свежий воздух.  — Красивое место, — прошептал он, глядя на воду, которая отражала последние лучи солнца. — Спасибо, что показал. Эндрю улыбнулся.  — Не за что. Думаю, тебе здесь понравится.

***

Он так отчаянно хотел утонуть в любви, в этой прекрасной эйфории, но вместо этого лёгкие наполнялись водой, тело медленно погружалось на дно, а в глазах виднелась темнота. Сердце, разрываясь на части, билось в последних судорогах отчаяния. Чувства? Их не было. Всё это была лишь игра.  

Прекрасная… безупречная актерская игра. Но так ли это на самом деле? Может, всё это — реальность, а не вымысел? Или, быть может, сама реальность — лишь иллюзия, созданная для того, чтобы скрыть правду, которая слишком страшна, чтобы её принять?

Все позади. Ничего больше не вернуть. Уже не подумать о правдивости 

Весь мир погряз в пучине тьмы. 

***

1347 поздняя осень. 

Расположенная меж холмами и густыми лесами, деревня когда-то дышала жизнью. По утрам над крышами домов поднимался дымок от печей, разнося аромат свежего хлеба.  Голоса крестьян, работающих в полях, сливались с пением птиц, создавая гармоничную симфонию сельской жизни. Но теперь здесь воцарилась зловещая тишина. Дома, когда-то полные тепла и уюта, стояли с заколоченными ставнями, словно слепые, отвернувшись от окружающего ужаса. Двери, некогда гостеприимно распахнутые, теперь плотно закрыты, словно пытаясь удержать смерть за порогом. Но тщетно. Чума проникала сквозь щели, заползала к людям, неся с собой мучительную гибель. — раз, два — крик грача в ночи. Три, четыре — плач в груди. - легкий и отстраненный голос слышится сквозь черной кожаной маски-клюв. Вокруг было достаточно мертвых тел, вдали слышится плач и крики людей от безнадежности.  Улицы, некогда оживленные детским смехом и торговлей, заросли травой и сорняками. Повсюду валялись брошенные телеги, сломанные инструменты, лохмотья одежды. Все напоминало о спешном бегстве, о панике, охватившей жителей, пытавшихся спастись от неминуемой участи. В воздухе витал тяжелый, тошнотворный запах разложения. Его не могли заглушить ни благовония, ни молитвы. Этот запах пропитывал все вокруг, напоминая о смерти, которая подстерегала за каждым углом. — Пять, шесть — чума стучит в окно. Семь, восемь — всем мертвым суждено. - Чумной Врач оглядывался вокруг, продолжая свою мрачную и ужасающую считалочку. Врачей в это время не уважали, поэтому взгляды выжившими были наполненные ненавистью и злобой.  Заброшенные поля, когда-то кормившие деревню, зарастали бурьяном. Никто не сеял, никто не убирал урожай. Голод, еще один безжалостный спутник чумы, косил оставшихся в живых. Обессиленные, измученные, они бродили по деревне, словно тени, ожидая своего часа. По ночам над деревней поднимался вой одичавших собак, рыскавших в поисках пищи. Их голодный вой смешивался с отчаянными криками умирающих, создавая зловещий хор, проникающий в самые глубины души.  — Девять, десять — голод, тьма, нет спасенья, нет ума. - дыхание было сбито, а атмосфера давила даже на него. Он искренне надеялся, что тот, к кому он собирался целиком и полностью здоров. Ванна с уксусом, мазь из ртути и кресты на домах. Какую глупость не сделаешь ради спасения от гнева судьбы.  Деревенская церковь, когда-то центр духовной жизни, теперь стояла заброшенной и оскверненной. Священник, последний оплот надежды, пал жертвой чумы, оставив паству на растерзание судьбе. Алтарь был покрыт пылью, иконы потемнели, словно оплакивая грехи мира. — Господи… спаси нас от чумы. Защити семью мою и дом. Дай сил пережить тьму эту, и пусть милость Твоя спасет нас… — Девушка, лет сорока-пятидесяти, стояла на коленях перед разрушенной и заброшенной церковью. Ее волосы, туго затянутые платком, выглядывали из-под грязной ткани, а одежда, потрепанная и покрытая пыль дорог, висела на ней, как на вешалке. Руки дрожали, когда она крестила себя, и голос звучал тихо, но с отчаянной надеждой. — Аминь. Чумной доктор, один из немногих, кто еще бродил по опустевшим улицам, остановился на мгновение, наблюдая за этой сценой. Его маска с длинным клювом и стеклянными глазами скрывала любые эмоции, но в его взгляде читалось что-то похожее на жалость. "Она вышла из дома... Напрасно. Господь не спасет ее. Это Его воля — видеть, как мы страдаем", — промелькнуло в его голове. — Сосчитал? Беги, дрожи. Конец близок. Смерть лежит уже. — Монотонный голос доносился из-за угла, повторяя считалочку, словно заклинание. Чумной доктор двинулся дальше, его тяжелые сапоги глухо стучали по мостовой. Он остановился у одного из домов. На двери не висел крест — знак того, что здесь пока безопасно. Три стука. Дверь открыла старушка, завернутая в платок с головы до ног.   — Милок, рада тебя видеть, проходи. — Она не задавала лишних вопросов, лишь пропустила "врача" внутрь.   Доски под ногами скрипели, выдавая возраст дома. Чумной доктор прошел вглубь, пока не наткнулся на фигуру у окна. Огненные волосы, знакомый силуэт.   — Эндрю, тебя и не узнать в этой маске. Выглядишь, как участник какой-то странной группировки. — Голос звучал с легкой усмешкой, пытаясь разрядить напряженную атмосферу. — На улицах ничего страшного не случилось, пока ты шел сюда?   Обладатель маски медленно снял ее, обнажив бледное лицо с синяками под глазами и белоснежными локонами, выбивавшимися из-под капюшона. Его взгляд был пустым, привычно отстраненным.   — Нил… — только и произнес он, делая шаг вперед. Его руки дрогнули, когда он взял подбородок Нила, внимательно осматривая лицо, шею, ища признаки чумы — опухшие лимфоузлы, пятна на коже. Пальцы коснулись лба, проверяя температуру. Кожа была теплой, но не горячей, дыхание ровным, пульс под пальцами спокойным. Эндрю задержал взгляд на глазах Нила, словно пытаясь прочитать в них то, что не мог выразить словами.   Их взгляды встретились, и в этот момент время словно остановилось. Эндрю почувствовал, как сжалось его сердце — от страха, от любви, от бесконечного облегчения, что Нил все еще здесь, все еще с ним. Его пальцы дрожали, когда он медленно провел ими по щеке Нила, ощущая под рукой шероховатость небритой кожи.   — Ты… — начал он, но слова застряли в горле. Вместо них он наклонился вперед, закрывая расстояние между ними.   Их губы встретились — сначала неуверенно, почти робко, как будто Эндрю боялся, что Нил исчезнет, если он прикоснется слишком сильно. Но затем, почувствовав ответное движение, он углубил поцелуй. Это был не просто поцелуй — это было признание, мольба, обещание. Губы Нила были мягкими, чуть сухими от ветра, но теплыми, живыми. Эндрю чувствовал, как его собственное дыхание сбивается, как сердце начинает биться чаще, но он не мог остановиться.   Его руки обвили шею Нила, притягивая его ближе, как будто пытаясь слиться в одно целое, чтобы ничто не могло их разлучить. Нил ответил ему с той же страстью, его пальцы вцепились в плащ Эндрю, словно он боялся, что тот исчезнет, если отпустит.   Поцелуй был коротким, но в нем было столько отчаяния, любви и облегчения, что слова стали лишними. Эндрю словно пытался передать все, что копилось внутри: страх потерять его, беспокойство за каждый его вдох, надежду, что они смогут пережить этот кошмар вместе. Когда их губы наконец разомкнулись, они остались стоять близко, лоб касался лба, дыхание смешалось.   — Ты должен быть осторожнее, — прошептал Нил, его голос дрожал. — Я не могу потерять тебя.   Эндрю не ответил. Он просто прижал Нила к себе, чувствуя, как его собственное тело дрожит от нахлынувших эмоций. В этом объятии было все: и обещание защищать, и мольба о спасении, и бесконечная благодарность за то, что они все еще вместе.   *** Ситуация не улучшалась — совсем. Чумные врачи, некогда считавшиеся последней надеждой, теперь стали врагами народа. Не только в этой деревне, но и во многих окрестных поселениях их встречали с ненавистью и страхом. Люди видели в них не спасителей, а предвестников смерти. Если к дому подходил Чумной врач, это означало лишь одно: беда уже на пороге. А если он заходил внутрь, чтобы осмотреть больного, то это был приговор. «Он обречен. Его уже ничто не спасет. Приносим свои извинения», — такие слова слышали родственники, когда врач покидал дом, оставляя за собой горе и отчаяние. Именно поэтому один из близнецов, носивших маски Чумных врачей, сейчас бежал по знакомым, но безжизненным улицам. Его тяжелые сапоги глухо стучали по мостовой, а плащ развевался за спиной, как крылья ворона. Вокруг царил хаос: люди в тряпках, пропитанных уксусом, собирали трупы, чтобы сжечь их на окраине деревни. Грачи, сидящие на крышах, громко кричали, словно насмехаясь над происходящим, их черные силуэты выделялись на фоне серого неба. Дома, когда-то полные жизни, теперь стояли с заколоченными окнами и дверями. На улицах не было ни души — только полуживые тени, бредущие в поисках спасения. Эндрю спешил к знакомому дому. На двери висел характерный крест, но не приносит никакого облегчения. Паника, холодная и цепкая, впервые охватила его. Он не стал стучать, не произнес ни слова — просто ворвался внутрь, оставив дверь распахнутой. Его дыхание сбивалось, а сердце бешено колотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Он бросился в небольшую спальню, где его ждало самое страшное зрелище. На кровати лежал Нил, но это был уже не тот Нил, которого он знал. Его рыжие волосы, обычно яркие, как пламя, теперь казались тусклыми и безжизненными. Кожа, когда-то здоровая и румяная, была бледной, почти прозрачной, с черными пятнами, расползающимися по телу, как тени. Взгляд Эндрю скользнул к шее — там, где должны были быть лишь мягкие линии, теперь выпирали опухшие лимфатические узлы, темно-красные и пугающие. Они выглядели как клеймо, знак того, что чума уже взяла свое. — Нил… — тихо произнес Эндрю, его голос дрожал, как и руки, когда он с трудом стягивал маску с лица. Воздух, наполненный запахом смерти и трав, ударил ему в нос, но он едва заметил это. Его мысли были только о Ниле — о том, как они смеялись вместе, как делились мечтами, как обещали друг другу, что переживут этот кошмар. Теперь эти обещания казались пустыми, как и весь мир вокруг. Он опустился на колени рядом с кроватью, его пальцы дрожали, когда он коснулся руки Нила. Она была холодной, но еще живой. Эндрю сжал ее, словно пытаясь передать через это прикосновение всю свою любовь, всю свою боль. Он знал, что чума не щадит никого, но до последнего мгновения надеялся, что они смогут избежать ее. Теперь эта надежда таяла, как дым от костров на окраине деревни. Нил слабо повернул голову, его глаза, тусклые и уставшие, встретились с взглядом Эндрю.   — Ты… пришел, — прошептал он, голос едва слышным, как будто каждое слово давалось ему с огромным трудом.   — Конечно, я пришел, — ответил Эндрю, его голос дрожал, но он старался говорить твердо. — Я всегда приду. Ты же знаешь это.   Нил слабо улыбнулся, но даже эта улыбка казалась болезненной.   — Я думал… ты уже не вернешься. Говорят, врачи… они приносят смерть.   — Не слушай их, — резко перебил Эндрю, сжимая руку Нила сильнее. — Я не принес смерть. Я пришел, чтобы спасти тебя.   — Спасти? — Нил слабо закашлялся, его тело содрогнулось от боли. — Эндрю… посмотри на меня. Ты же видишь… это конец.   — Нет! — Эндрю почти крикнул, его голос сорвался. — Ты не умрешь. Я не позволю. Я… я найду способ. Я сделаю все, что угодно.   Нил закрыл глаза, его дыхание стало тяжелым, прерывистым.   — Ты всегда был таким… упрямым, — прошептал он. — Но даже ты… не сможешь остановить это.   Эндрю не ответил. Он просто прижал лоб ко лбу Нила, чувствуя, как его собственное тело дрожит от нахлынувших эмоций.   — Я не оставлю тебя, — прошептал он. — Никогда.   Нил слабо кивнул, его рука дрогнула в руке Эндрю.   — Спасибо… за все.   Эндрю сжал зубы, чтобы не зарыдать. Он знал, что Нил прав, но не мог смириться с этим. Не сейчас. Не когда они так близко были к счастью.   — Держись, — сказал он, его голос был тихим, но полным решимости. — Просто держись. Я вернусь. Я найду лекарство.   Нил не ответил. Его глаза уже закрылись, дыхание стало едва заметным. Эндрю знал, что времени почти не осталось. Но он не мог просто сидеть и смотреть. Он встал, его лицо было мокрым от слез, но в глазах горел огонь.   — Я вернусь, — повторил он, как клятву. — Обещаю.   Деревня медленно умирала. Жизнь угасала, словно пламя свечи на ветру. Она превратилась в безмолвный памятник Черной Смерти, в предостережение будущим поколениям о хрупкости человеческого существования. Лишь ветер, гулявший по пустынным улицам, шептал имена тех, кто когда-то здесь жил, любил и надеялся. Но ветер не помнит имен. Он лишь несет эхо трагедии, напоминающее о том, как легко жизнь может превратиться в прах. Эндрю вернулся к своему возлюбленному через два дня, если не меньше. За это время он не спал, не ел, лишь метался между домами, пытаясь найти хоть какое-то средство, хоть намек на спасение. Его братья, заметив резкую смену в его поведении, не могли остаться в стороне. У них было множество вопросов, но они не стали задавать их вслух. Вместо этого они молча надели свои маски с длинными клювами и последовали за ним, как тени. Когда троица зашла в дом, куда Эндрю бегал все лето, их встретила гнетущая тишина, нарушаемая лишь приглушенным плачем навзрыд. Звук доносился из глубины дома, и братья обменялись тревожными взглядами. В спальне их ждала картина, от которой кровь стыла в жилах.   Эндрю стоял посреди комнаты, словно окаменевший. Трость, на которую он опирался, с грохотом упала на старые доски пола, но он, казалось, даже не заметил этого. Его глаза были прикованы к кровати, где лежал Нил.   Тело Нила было неподвижным. Кожа была бледной, почти восковой, а черные пятна, расползающиеся по телу, лишь подчеркивали ужас происходящего. Его глаза были закрыты, а губы слегка приоткрыты, словно он хотел что-то сказать, но не успел.   Эндрю, как будто очнувшись от кошмара, скинул маску, стянул перчатки и бросился к кровати. Его руки дрожали, когда он коснулся лица Нила. Кожа была холодной, как лед, а дыхания… дыхания не было.   — Нил… Нил! — его голос сорвался в истерике, звучащей как крик раненого зверя. — Нет, нет, нет… проснись… пожалуйста, скажи, что ты еще жив…   Он тряс Нила за плечи, словно пытаясь разбудить его от глубокого сна, но тело лишь безжизненно покачнулось в ответ. Эндрю прижал ладони к его щекам, пытаясь согреть их, но холод проникал в его собственные пальцы, словно напоминая о бесполезности усилий.   — Ты не мог… ты не мог просто уйти… — его голос стал тише, но в нем звучала такая боль, что братья, стоявшие в дверях, невольно отвели взгляд. — Я же обещал… я обещал вернуться…  а ты обещал дождаться. Ты же сильный. Он опустил голову на грудь Нила, его плечи тряслись от рыданий. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Эндрю. Его братья молчали, не зная, что сказать. Они видели, как их брат, всегда такой сильный и собранный, теперь лежал, сломленный горем, и это зрелище было невыносимым.   Один из братьев, наконец, сделал шаг вперед.   — Эндрю… — он осторожно положил руку на плечо брата, но тот лишь отстранился.   — Уходите, — прошептал Эндрю, его голос был хриплым, но полным решимости. — Оставьте меня.   Братья обменялись взглядами, но не стали спорить. Они молча вышли из комнаты, оставив Эндрю наедине с его горем.   Он остался сидеть на полу, обхватив колени руками. Его взгляд был прикован к Нилу, но он больше не плакал. — Чума… — прошептал он, его голос был тихим, но полным ненависти. — Ты забрала его. Ты забрала всех, кого я искренне любил.   Эндрю поднялся с пола, его движения были резкими, почти механическими. Он подошел к окну и распахнул его. На улице, вдали, виднелись костры, где сжигали тела. Дым поднимался к небу, смешиваясь с серыми облаками.   — Но я не позволю тебе победить, — сказал он, его голос звучал твердо, хотя в нем все еще дрожали отголоски боли. — Я найду способ остановить тебя. Даже если это будет последнее, что я сделаю перед своей смертью.   Он повернулся к Нилу, его лицо было мокрым от слез, но в глазах горела решимость.   — Я обещаю тебе, Нил. Я остановлю это. Ради тебя. Только ради тебя. И только тогда мы с тобой встретимся на той стороне. Дождись меня, мой дьявол. Я обязательно вернусь к тебе, в твои объятия. Эндрю взял маску с пола и надел ее. Его руки больше не дрожали. Он вышел из комнаты, оставив Нила в покое, но с собой он унес клятву — клятву, которая будет гореть в его сердце, пока он не выполнит ее.