Подсмотреть за искусством

      Мама всегда твердила: «В чужие окна смотреть нельзя!», а после, слегка хлопала меня по затылку и я стыдливо отводила взгляд от стекла. Позже я замечала что-то интересное за стеклами других, но рефлекторно помнила мамины подзатыльники и продолжала отворачиваться. Кроме случая не так давно. Тогда я жила на Фрунзенской набережной и вид мне был давно привычен, но в тот вечер я внимательно высматривала соседку тётю Катю — она просила забрать её пенсию. Сама ж тётя Катя побежала в поликлинику. Зима. Темнеет ж быстро, уже к четырем начинает смеркаться потихоньку. И взгляд мой вместо дороги зацепился на одно из окон на этаже параллельного дома. Моё жгучее любопытство от мельком замеченного подавило обычный рефлекс морали. Я… заметила настоящее произведение искусства. Тонкая фигура вихрем влетела в комнату, махнув копной темных волос. И хотя видела издалека, но заметила точно две вещи. Первое, буря за чужим окном элегантна в движении и прекрасна в пропорциях — это мой наметанный в художке глаз твердит. А второе, она или он что-то поднимает на руки. Кажется, кота. Чёрного. Маленького. Хотелось бы рассмотреть дальше, но звонок в дверь. Я упустила из вида тётю Катю.       Прошел день, второй… О неизвестном объекте внимания вспомнилось только сейчас, когда свет в окне загорелся ближе к девяти вечера. Теперь «буря» не такая быстрая. Она входит в комнату степенно и я замечаю — это не «она», а молодой мужчина. Уже хоть что-то ясное. Он устало поправляет свои волосы, зевает и чешет затылок. Дальше видно смутно: стоит к окну боком, будто роется в шкафу. Забирает что-то и вновь удаляется. Это всё может казаться скучным и даже глупым, зачем ж так таращиться на непутевого соседа по улице, у которого нет занавесок? Но меня слишком привлекает его вид. Его тонкая манера двигаться, которая проявляется даже в простых жестах… Так я и засела, превратившись в вуайеристку, которой никогда не хотела быть. Моё наблюдение, однако, извращенного умысла не несло — мне просто нравился этот некто. Будто актер в немом моноспектакле. Я так увлеклась, что стала замечать некоторые его привычки. Он часто поправляет или трогает свою буйную шевелюру. Иногда делает себе из неё хвост. Нянчится с черным котом, увиденным ранее: то целует его, то гладит… Время от времени задерживается, приходит позже обычных для всех шести вечера и выглядит устало (ибо часто потирает лоб и щеки). И всегда, всегда ходит будто вышколенная модель. Я в восторге. Мне так хотелось рассмотреть его ближе, что вооружилась биноклем, купленным на барахолке у бывшего военного. Благо, и расстояние позволяет и аппарат хорош.       Села удобнее в один из дней, набралась наглости и… Стала смотреть. Повезло. Мой прекрасный незнакомец сидел у окна, что-то подшивая, и мне было нетяжело увидеть его лицо. Настроила чёткость лучше… И ахнула. Аполлон, воистину! Его брови в интересном изгибе были нахмурены, а сосредоточенный взгляд опущен вниз, на изделие. Чёрные волнистые волосы в коротком каре, губы чуть поджаты… От длинных ресниц на слегка смугловатой коже была тень. Он на миг расслабил лицо. У него нетипичные, чарующие черты лица, напоминающие одновременно и нечто от чародея и сказочного, слегка капризного принца. Смесь чего-то французского и чего-то восточного. Да, он таки Аполлон, хоть и передвигается с легкостью служителя Терпсихоры. Я испытала то, чего не чувствовала давно — восторг, легкость и тотальное очарование им. Ноги будто свинцом налились. От окна отодвигаться не хотелось, но пришлось. Во мне горело безумное любопытство узнать, кто же этот красавец. Я и так узнала относительно достаточно, фактически влезая в его личную жизнь.       Фатум любит надо мной шутить, вот и делает это снова. Я узнала его имя просто, с помощью телевидения. Как? Я не подавала объявление с заголовком «Ищу красавчика из соседнего дома!», не писала в «Что? Где? Когда?»… Просто включила телек в нужное время на нужной передаче. Случайно, правда, стоит уточнить. Канал «Культура». Мягкий мужской голос неспешно рассказывает о балете по мотивам одного из литературных произведений, а я как обычно не совсем смотрю, ибо пью утренний кофе и пытаюсь проснуться. Мой сонный и ещё расфокусированный взгляд концентрируется на мигающем экране пузатого «Сони». Надо хоть где-то сконцентрировать внимание. Так я проснусь точно. Внезапно мне приходит осознание — мне это лицо знакомо, хоть и вижу его я чётче чем ранее. Это Аполлон из соседнего дома. И зовут его Николай Максимович Цискаридзе. Как звучно! Премьер Большого театра — а, вот тебе и объяснение его грации. Он — артист балета. Всю часть передачи, где говорил Цискаридзе, я сидела с открытым ртом: он не только внешне хорош, но ещё как разговаривает… До конца дня ходила как будто мешком прибита и ловила себя на глупой улыбке. Как-то странно. И в тот вечер я не вернулась в свой наблюдательный пункт, а засела за давно заброшенный, весь в пыли, мольберт. Я явно сублимировала. Так было легче. Между всем моим рассказом я упустила ещё одну стыдную деталь — единожды я заметила его обнаженным. Это случилось не специально! Мой бинокль просто сам по себе ухватил этот момент. В линзах был он с его идеально пропорциональным телом, ярко выраженными ключицами и мышцами, выглядящими будто были вытесаны скульптором Бернини из мрамора, длинной шеей, которую бы расцеловывать и расцеловывать… Николай рассматривал себя в зеркало, приоцениваясь. Красавец же! Но у балетных свои комплексы. Бинокль скользит ниже. Я вижу полотенце на бедрах — теперь не странно, почему он так блистает. Он из душа. И тут, будто по мановению палочки с него это полотенце тупо спадает! Цискаридзе это не волновало где-то лишь минутку, пока он не схватился за ткань, но поздно. Уже успела своим крепким взором рассмотреть всё — сильные бедра, красивую гладкую кожу и… И здесь я умолчу, потому что без того сболтнула лишнего. Но теперь мне эта картина представляется в разные моменты. В каждом штрихе моего карандаша, а позже в мазке кисти я старалась передать эту странность: бог красоты, сошедший с пьедестала, стоит среди серой бытовухе. Он тонок, элегантен и ему что рутина, что роскошь… Тётя Катя пришла ко мне на следующее утро после моего открытия. Она вновь просила забрать её пенсию — в этот раз едет на дачу. Окей. Знаю, что она как долгожитель в курсе всего… — Тёть Кать! — не навязчиво и как бы невзначай начала я между глотками чая, — а Вы не в курсе, у нас что, в доме рядом Цискаридзе живёт? — Ну здрасьте-приехали! Да, давно уже, ещё до тебя вселился. — тётя Катя говорит это будто аксиому. — С мамой ещё живой въезжал. Юный был совсем, худенький-й, ой! А щас какой! Здоровается постоянно, если надо, то дверь поддержит, билетик даст… Хоть и такой артист, но не зазведился. — заканчивает она восхищенную тираду. Интересный случай. Обычно тётя Катя о соседях либо нейтрально либо плохо. А здесь прям такой отзыв… Ещё обычно к привычному варианту ответа идёт сплетня. Судя по тому, что тётя Катя пододвигалась ближе, тоже что-то будет. — Если что, он живет в 38-й. Все это знают. Надо будет билетик, но стесняешься — проси через меня. — заговорщически сообщает она. Значит, 38-я…

***

      В процессе рисования моего спонтанного шедевра я не отвлекалась на окно. Скорее, заменяла окно утренними передачами на «Культуре», где всматривалась в его лицо и пыталась сделать облик на холсте более похожим. Не получалось. Он — слишком прекрасен. Лицо так на Цискаридзе и не похоже. Закончила картину за четырнадцать пропущенных на «пункте обзора» вечеров. Довольно быстро! Тётя Катя мне, кстати, приоткрыла занавес: я ничего за эти 14 дней не упустила — Николай как раз на гастролях был. Ко мне забежала подруга К., нынче занимающая модную профессию арт-дилера (картины тобишь продает коллекционерам, галеристам и просто скучающим богачам). Покуривая свою тонкую, пахнущую ментолом сигаретку, она назвала мне приблизительную цену за подобную мазню… Пришлось переспрашивать, шутит ли она. Не-а, не шутит. И готова клиента подыскать. Как раз был у неё один на примете, любит подобное сочетание несочетаемого. Вообще, у меня заскрипело сердце — хотелось подарить моё произведение Николя, ибо он — основа и вдохновение всего, что изображено там. Но в голове крутились шестеренки, а в глазах наверняка бегали знаки доллара, как у Скруджа Макдака в комичных сценах. Попросила себе полчаса на размышления. Хорошо, ну подарю я ему картину… Как? Позвоню в дверь, прощебетав «Здрасьте, Николай Максимыч! Я — Л. с соседнего дома, последнее время на Вас глазела, потому что Вы непредумострительно живете без штор. Вот Вам рисуночек с Вас голенького срисованный»?. Нет. Запакую, оставлю на пороге, позвоню и убегу? А потом буду таращиться с лестничной клетки сверху? Глупость вдвойне. Да и деньги… Мне столько в жизни не предложат. Я сказала К. решительное «Да!». Эта история закончилась в тот же день, как мне пришел гонорар. Красивая пачка хрустящих зёлененьких долларов грела руки и душу. Все ещё с головы не выходила мысль — надо как-то выразить своё спасибо тому, кто на всё вдохновил. Деньги в конверте? Пошло. Дальше я сидела и думала, пока не заметила… Занавески на окнах Николая. Откровенно стрёмные, никак к интерьеру не идущие, прям ужас! Меня осенила хорошая мысль и, вооружившись справочником, я начала приводить всё в действие. Последним штрихом была подготовка записки. «Николай! Зачем Вы повесили этот ужас?» — стараюсь писать как можно четче, хоть и получается трудновато. Переживаю. Дальше всё по классике: приезжает курьер, оставляю среди пышных роз записочку, даю указания… И жду скандал. Но ничего не происходит. Занавески на месте. Букет, как сообщила курьерская служба, был передан получателю. Может, не понравилось? Может, это было слишком? В общем, мучилась так день-два в ожидании, а затем моя жизнь дала красивый кульбит. Мои картины оказались кому-то нужны и К. предлагала ещё и ещё заказы… Я довольно скоро съехала из квартиры на Фрунзенской. Я забыла о всём моем грешном и неловком подсматривании. Забыла даже обнаженного Аполлона, которого видела в стекле вечером и милого артиста балета, приятный голос которого слушала утром. Так бывает. Спустя пару лет в порыве ностальгии по родной стране, которую я покинула при переезде, решила включить телевидение. Хорошо, что тюнер ловит разные каналы: и местные, и соседних стран… Натыкаюсь на сюжетик и узнаю Цискаридзе. Всё так же хорош, так же очарователен и до сих пор что-то интересно рассказывает, начиная с фразы «У меня был такой смешной случай!». Он рассказывает о занавесках. О букете. О записке. Но с улыбкой! Завершает таким стыдливым «И я вспомнил, что же происходило за эти два года…». Мой акт вуайеризма меньше длился. Чувствую стыд за себя — горячий и липкий. Но Николая, ещё улыбающегося на экране, казалось, произошедшее даже позабавило. Теперь мне надо посмотреть на него вживую. Как и прежде: никакого вмешательства, чистое наблюдение. И тоже завершу букетиком. Месяц спустя в моем кармане были билеты в оперу. В руках — идентичные предыдущим шикарные розы. А ещё бинокль. Но театральный в этот раз.