Как человек

Он хотел обладать космической мощью, стать правителем всех Семи Пустынь. Доказать, что чего-то стоит, что перчатка — это лишь инструмент, не более, что он сам способен склонить мир к своим ногам. А теперь всё, что у него есть, это зияющая дыра в потолке, из которой водопадом льет дождь. — Они… пожертвовали собой. И Уличная Крыса, стоящая над душой. — Подумаешь, — бросает Мозенрат, утыкаясь лицом в поджатые к груди колени. По лицу на глаза стекают крупные капли, голос сипит, не слушается. — Я тоже всё потерял. Он слышит недовольное мычание. Впрочем, ему плевать. Теперь это не имеет никакого смысла. Ничего из этого: книга, государство, цитадель, все его планы — все уничтожено. Растоптано. Сожжено. А теперь идёт дождь. — Ты попал в собственную ловушку, Мозенрат. — Голос Аладдина отзывается от стен, растворяясь в шуме воды. Зачем он читает ему морали? Он и так знает, что остался ни с чем. И лучше Крысе бежать с тонущего судна, пока не поздно. — Хочешь поговорить о морали? Лучше скорби по своим несчастным джинам, — мрачно отвечает Мозенрат, не поднимая головы. Все ещё слишком мокро. И слишком безнадежно, чтобы идти дальше прямо сейчас. Он старается не думать о том, что Аладдин мог сбежать. Оставить его под завалами и дать прикончить, а потом разобраться с новой проблемой, избавившись от старой. Это было бы логично и так просто. Он сам так и сделал бы. Лужи затекают под одежду, пропитывают ткань. Зубы стучат не то от злости, не то от холода. Он едва слышно всхлипывает, и этот всхлип теряется в сотне других звуков: всплесков воды, разыгравшегося грома, мычания безмозглых мамлюков, чьего-то протяжного вздоха. Не его. Аладдина. Он вздрагивает от прикосновения. — Отвали, — отталкивает чужую руку, по привычке вполсилы, но движение получается слабым, почти бессмысленным: рука в перчатке не слушается. — Нет… — Он знал. Сразу понял. Но разве может все закончиться вот так? Не такой конец он себе рисовал. — Моя сила! Перчатка болтается ненужным предметом на костлявой руке, и теперь от нее нет никакого проку. Он бы мог попытаться вернуть ей хотя бы часть прежней силы, если бы пошел в лабораторию, прочитал пару десятков книг, закупил необходимые ингредиенты… Аладдин с пристальным интересом смотрит на перчатку, словно ожидая, что Мозенрат избавится от нее раз и навсегда. Но он не будет давать ему такого наслаждения. Но и опускать взгляд в пол, когда Уличная Крыса смотрит сверху вниз, чествуя про себя очередную победу, тоже не кажется хорошим вариантом. По правде, ни один из тех, что лезут ему в голову, не кажется хорошим. — Можешь лететь к себе домой, — цедит сквозь зубы Мозенрат, утерев рукой мокрую щеку. Он замечает, что Аладдин смотрит на него. Так же, как пару минут ранее, когда вытаскивал из-под завала, рискуя своей жизнью: прямо, устало, раздражённо. И понимающе. — Чего уставился?! Аладдин не двигается, только моргает. Как будто никуда не торопится. — Даже не знаю, — тянет он, хмурясь. — Ты выглядишь… — Осторожнее с выражениями, — огрызается Мозенрат, но, скорее, по привычке. Он не чувствует гнева прямо сейчас. Он вообще ничего не чувствует. — Как человек. На мгновение повисает тишина, как будто дождь делает паузу. Мозенрат усмехается. — Жалкое зрелище, правда? Аладдин пожимает плечами, задумчиво подняв голову к небу. Спокойно. Не ожидая никакого подвоха. В любой другой раз Мозенрат непременно этим воспользовался бы, но не сейчас. Не сегодня. Пока он просто смотрит, как вода стекает с волос Аладдина, рисуя по шее кривые дорожки. — И что будешь делать? — спрашивает он спокойно, без привычной угрозы. — Ждать, пока я приду в себя и снова начну строить планы? — А ты собираешься? Мозенрат открывает рот, но замирает. Ему казалось, он знает ответ. Что-то вроде «конечно», или «увидишь», или на что ему хватило бы фантазии в любой другой ситуации. Сейчас слова просто не идут, застревают в горле. Он устал. Но устал как-то совсем иначе. Проведя всю свою жизнь в стране мертвых, он вдруг осознал, что не хочет умирать. — Убирайся, — выдавливает он наконец, переводя взгляд на темнеющий в воде пол. Аладдин выдыхает. Мозенрат слышит тяжёлый всплеск, когда тот припадает к стене и сползает на залитую водой мраморную плитку. По его правое плечо. Едва касаясь горячей кожей о мокрую ткань. Он одергивает руку, брезгливо сморщившись. Это ничего особо не меняет, они по-прежнему соприкасаются. Откуда-то изнутри поднимается волна негодования, пальцы на мантии сжимаются сильнее. Спасён Уличной Крысой от опасности, которую сам же высвободил — что может быть унизительнее? — Джинни… — тихо роняет Аладдин, будто бы случайно. Уверенный голос звучит хрипло. — Он всегда был рядом. Помог мне стать тем, кто я есть. — Вознёс тебя на вершину и дал все, к чему такие, как я, стремятся годами, — апатично отвечает Мозенрат, глянув на него через плечо. Аладдин сидит с понурой головой, сгорбившись и поникнув. Смотрит на мрамор неподвижными зрачками. — И вдруг его просто… нет. Мозенрат усмехается. — Магия это сила, — говорит он, бросив взгляд на свою перчатку, — но она всегда требует чего-то взамен. Ты думал, она бесконечна? — Он чувствует на себе взгляд, и явно не благодарный. — Рано или поздно за твоим джином бы пришли. Послали бы мухтара, отняли силу. Джины — это рабы. А твой… — Он хмыкает. — Взорвался, потратив себя самым жалким способом. Пальцы сжимаются на его плечах — жестко, больно, сквозь слои ткани. Аладдин редко выглядит так сурово, как сейчас: с фиолетовым синяком у нахмуренной брови, мокрыми волосами, налипшими на лоб, и красными распахнутыми глазами. — Тебе никогда не понять, что значит дружба. Призрачная улыбка Мозенрата сходит с его лица, сменяясь привычным равнодушием. — Это слабость. — Как и то, что он беседует с Крысой прямо сейчас. Пальцы на его плечах сжимаются сильнее — чтобы раздавить, причинить боль. Заставить пожалеть о сказанном. Только вот он не привык жалеть о чем-либо. В конце концов Аладдин сдается. Он выглядит действительно огорченным. Что ж, они оба что-то потеряли сегодня. — Мне жаль тебя, Мозенрат. — Избавь меня от этого. Аладдин встаёт и, свистнув ковру, поднимается на нём ввысь. Мозенрат не смотрит, как тот исчезает в дыре над головой и становится совсем маленькой точкой. Как тот улетает прочь от дождя и смерти, а он остаётся с ними один на один. Обычно в Стране Черных Песков не идёт дождь. Обычно ради него не рискует жизнью заклятый враг. Обычно он не чувствует себя настолько… разбито. Пройдя бесцельно пару шагов, он снимает перчатку и швыряет как можно дальше. Закрыв глаза, тяжело дышит. Кажется, будто от него оторвали целый кусок. Он уже и не помнит, как управлялся без перчатки. Эта сила сделала его слабее. Конечности тяжелеют, и он падает на колени прямо в центре зала. Под огромной дырой в потолке. Дождь бьёт ему по лицу. Он вдруг вспомнает про единственное живое существо в этой обители. — Ксерксис! — зовёт Мозенрат. Все ещё тяжело дыша, он блуждает глазами по углам, стараясь не смотреть на перчатку. И в зеркало. Видеть себя таким… невыносимо. — Ксерксис! — Угорь должен быть поблизости. Он зовет его ещё трижды, перекрикивая дождь и громовые раскаты. Этот фамильяр снова вздумал игнорировать его приказы. Ничего, он проучит его, как только тот объявится. — Ксерксис! — Наконец поднявшись с ледяной плитки, он обходит всю Цитадель, но не находит ничего. Никого. Только те же тупые мамлюки и запертая в сосудах нечисть. Переполненный раздражением, он возвращается в главный зал. Хлюпая насквозь мокрой обувью по лужам, ещё раз осматривает место битвы — и замечает под обломками слабое движение. Тут же бросается к завалам. Разгребает их руками, откидывает камни один за другим… и упирается в мрамор. Никого. — Ксерксис! Показалось. — Ну же, слушайся меня! Вернись, несносное ты существо! Цитадель не отвечает. — Пожалуйста… Вместо нее говорит дождь.