десерт

***

Одри совсем не помнила профессора Малека Синнера со своих студенческих времен. О нём шушукались её однокурсницы, считая преподавателя судебной психологии редким и крайне горячим красавчиком. Студенткой Одри было не до отношений — она только выпустилась с приюта, только вошла во взрослую и относительно самостоятельную жизнь, всё время посвящая своему обучению. Чтобы получить профессию, работу, свой заработок. В общем, пока у других были отношения, у Одри были амбиции. Но жизнь и судьба такие шутницы. Верно, точно шутки ради свели уже взрослую Одри с этим злополучным профессором вновь. Но больше не в роли студентки и её преподавателя, теперь они, можно сказать, косвенно являлись коллегами. Одри работала в сумасшедшей «Астрее», за которой шлейфом тянулся слушок сомнительной организации, гоняющейся за призраками, Малек же помогал ей разобраться с бывшим пациентом «Гудлама», взамен требуя не денег, как любой нормальный человек, а... истории из детства. С каждым днём Одри всё больше казалось, что либо сошел с ума мир, либо она сама. Кажется, всё таки она: коллеги «Астреи» вдруг оказались демонами и ангелами, в морях и океанах водились сирены, а одержимые взаправду существовали. Что ж, ради этого стоило отучиться на психолога. Саму Одри мучали кошмары после того, как жители Богом забытой деревушки попытались принести её в жертву Зверю. С этими снами можно было бы смириться, давая время психике вернуться в норму, но нет, конечно же, у Одри не могло быть всё так просто — после каждого такого кошмара на её теле расцветали синяки и гематомы, которые сама себе она бы точно не сумела оставить. С этой проблемой ей тоже помогал разобраться профессор. «Малек Синнер» — красовалось на лаконичной дубовой двери, ведущей в его просторный и, надо сказать, шикарный кабинет. Секретарша подле его офиса уже привычно смерила Одри не самым приветливым, даже несколько завистливым взглядом. Трижды постучав, Одри слегка отошла в сторону, посылая по кафельному полу холла кроткий цокот шпилек, прокатившийся звонким эхом. Ей даже ждать не пришлось — секунда, и дверь открылась. Коротким кивком он пригласил войти. — Добрый день, Одри, — раздался его глубокий голос, — Снова кошмары? Одри прошлась по кабинету, ближе к его столу. Стук высоких каблуков её гладких остроносых туфель сопровождал каждый шаг, по стройным ногам тянулись ажурные белые чулки, доходящие ровно до середины бедра и заканчивающиеся широкой линией светлого кружева. Одри любила красивую одежду, любила хорошо выглядеть и стилизовать свои образы. Последствия ли тяжелого детства, особенность характера, запреты религиозного отца — что на это повлияло, отследить было сложно. Может, всё разом. Она успела очаровать всех астрейцев своими ежедневными образами, и знала, как на неё реагируют мужчины. В том числе и профессор. Едва ли не кожей ощутила жар его взгляда, мимолётно мазнувший по её ногам. — Да, — она развернулась к нему лицом, вдруг обнаружив профессора практически за своей спиной, а вовсе не у двери, — После снов у меня на теле остаются следы. Меня волнует это, а не сами кошмары. В глазах Малека сверкнул интерес. — Следы? — Синяки, гематомы, царапины. Обычно они пропадают ближе к вечеру, а утром снова появляются. Оставшийся с ночи след на шее сейчас прикрывал рюшечный воротник блузы, поэтому неудивительно, что он ничего не заметил. — Покажешь мне? Невинная просьба. Деликатная, практически носящая исключительно врачебный характер, ведь его помощь в её интересах. Естественно, что ей пришлось бы предоставить ему доказательства, но... Одна только мысль о том, что ей придется расстегнуть перед ним блузку, обнажить верх, отдавая себя во власть его серых глаз... Одри молча кивнула, набираясь решимости, медленно стала расстегивать жемчужные пуговицы на блузе, одну за другой, вытаскивая из узких петелек, сантиметр за сантиметром обнажая гладкую ухоженную кожу. Нежная шея, острые линии очерченных ключиц, ложбинка меж грудей, обрамлённая пудрово-розовым кружевом. Одри любила красивую одежду, а еще больше — красивое бельё. Она помедлила, вспоминая, какой комплект на ней сегодня: полупрозрачное, крайне удобное мягкое кружево, которое практически не скрывало её тела. Протест религиозному воспитанию или следствие сексуальной травмы? Нарочито вызывающе. Почти блядушно. Она мысленно отвесила себе оплеуху, уверяя саму себя в том, что это всё — часть их сеанса. Не более. Ведь между ними ничего нет. Одри вытащила полы белой блузы из под пояса юбки, пудрово-розовой, случайно в цвет её белья. Малек молча следил за тем, как она раздевается, никак не комментируя и не торопя девушку. Серые глаза оценивающе пробегались по изгибам тела, впадинкам и резковатым линиям, худое тело Одри было слегка угловатым, острым: проведи по её ключицам рукой и порежься. Каскад её каштановых волос стыдливо спрятал грудь, неприкрытую кружевом бюстгальтера. Малек ступил к ней ближе, чуть склонился, кончиками пальцев коснувшись её кожи. Тёплая, гладкая. На шее действительно ещё виднелись слабые, едва розоватые следы от пальцев, будто её душили добрых пол ночи. — Синяки только на шее? — Нет. Одри подняла руку, показав тыльную сторону узкого запястья с выступающей маленькой косточкой. На нежной коже возле ладони и росчерка синеватых вен остались такие же следы от фантомных пальцев, приобрели фиолетово-розовый оттенок послезакатого летнего неба. Малек с преподавательской педантичностью изучил и девичьи руки, скользя по коже большим пальцем с лёгким неуловимым нажимом. — Всё? — Нет... — сглотнула Одри, — Они ещё на бёдрах. Насколько это было уместно, учитывая их недвусмысленное общение, редкие неделовые встречи и неприкрытый флирт? — Хорошо. Снимай. Малек выпустил её запястье из ладони, но более не сдвинулся ни на шаг, дурманя девушку своей неправильной, восхитительной близостью, путающей ей все оставшиеся здравые мысли. Ладно. Без паники. В этом ведь ничего такого нет? Ничего такого в том, чтобы оставаться перед профессором, взрослым мужчиной в одном нижнем белье. И в чулках. На каблуках. Её руки несмело пробрались за спину, нащупали змейку молнии на юбке и медленно потянули вниз, расстегивая. Ткань послушно ослабила свои тиски, стала свободнее в талии. Одри секундно подняла на профессора взгляд, убедившись, что Малек смотрит. И затем позволила юбке медленно скатиться с бедер и ног, собравшись у её ступней. Она потянулась к резинке чулка, но он остановил её короткой фразой в расслабленно-приказной форме: — Нет. Чулки оставь. Одри вышагнула из юбки, бросив её валяться на дорогом паркете кабинета, слегка отошла назад, к столу, как будто пятилась от хищника. А тот наступал. Его пальцы поймали её за бедро, удержав, остановив. На нём акварельными разводами расцветали налившиеся синяки. Которые, впрочем, Малека уже не интересовали. Его пальцы игриво подцепили крошечный розовый бантик на кружеве трусиков. — Очаровательное бельишко. Ты вся, Одри, очаровательна, — словно издеваясь, сказал профессор. В её голове его голос повторил те же слова, что в заброшенной церкви: «Тебя не захочет только дурак. А я себя дураком не считаю» Одно слово — и эти странные отношения перейдут на другой уровень. Хотя, что вообще между ними? Никаких обязательств. Это и свобода, и... «В следующий раз не начинай этот разговор, если планируешь дать заднюю. Но не спеши, Одри, разберись в себе» Вот же змей. — Кажется, ты отвлёкся от того, зачем изначально я пришла к тебе, — съязвила Одри. — О, на тебя тяжело не отвлечься. Говоришь, следы пропадают к вечеру? — Да. Его пальцы выводили замысловатые узоры на гладкой коже женских бёдер, касались кружева, дразняще, лишь слегка пробираясь под резинку белья. Но его голос оставался ровным, словно ничего странного и двусмысленного не происходило. — Как странно. — И всё? — Я не врач, Одри. Она возмущённо приоткрыла губы, собираясь отстраниться, но бедра коснулись края его рабочего стола. И она сама себя загнала в ловушку его рук и возвышающегося тела. — Тогда зачем это всё? — Ты мне скажи. Уголок её губы дёрнулся в околонахальной ухмылочке, она вздернула подбородок. — Ты всё ещё меня трогаешь. Что, фантазии разыгрались, профессор Синнер? И ресницами хлопнула. Невинно-блядовато. Сам грех и сама непорочность в едином женском лике. Он не впечатлился. Только сделал очередной шаг вперёд, окончательно вжав её в стол, пошатнул её незыблемую уверенность в себе. — Я, кажется, уже говорил тебе не дразнить меня. Но ты меня никогда не слушаешь. Его рука медленно провела по ноге и выше, по бедру, с нажимом ощупав синяки. Болезненное ощущение заставило Одри втянуть воздух сквозь сжатые зубы, поглубже вздохнуть, и его вторая рука тут же поймала её подбородок, приподняв на себя. — Ты знаешь правила, милая. Одно слово и мы либо продолжим, либо закончим. Выбор только за тобой. — А если кто-то зайдёт? Он молчаливо смотрел на неё несколько секунд, а потом низко, бархатисто-мягко рассмеялся. — Что за прелестная наивность. Думаешь, я бы позволил тебе ходить полуголой, предварительно не заперев дверь? О. Успел закрыть за ней дверь, пока она осматривалась в кабинете? Он знал, что так будет. Знал и подготовился. Чёрт. — Да? Нет? Одно слово — и она сможет ощутить на себе его руки, посмотреть, как он воплотит в жизнь весь флирт и дразнящие слова. Её мертвый отец в гробу перевернётся. — Хорошо... «да», — прошептала Одри. Зрачки в серых глазах расширились. Его палец очертил нижнюю губу. Почти ласково, но больше изучающе, вседозволенно-властно. Ей показалось, что он сейчас поцелует её, но Малек лишь сказал: — Тогда на колени, Одри. Не просьба, не желание и не воззвание. Требование. Приказ. Её голову, естественно, посетила щекотливая мысль не послушаться, но что-то в нём подсказывало, что эта идея не лучшая. Малек отодвинулся, давая ей места. Выдерживая его взгляд, Одри медленно и покорно опустилась на свои колени, сполна ощутив твёрдость паркета. Что-то в его глазах блеснуло. Обольстительной улыбкой он приглашал приступать. Стараясь ничем не выдать своего волнения, она попыталась выглядеть опытной, знающей, что к чему. Руки, не дрогнув, расстегнули ремень и ширинку, сжали член несмело. Вверх и вниз по стволу, ощущая, как под пальцами он твердеет, горячий и тяжелый. Одри сглотнула, заправила за ухо распущенные и, как всегда, красиво уложенные волосы. Ее губы мягко и неспешно коснулись головки, взяв её в кольцо. Брось, Одри, тебе третий десяток и ты никакая не девственница. Ладно, пусть не так опытна. Чего стесняться, когда вы открыто заигрывали уже не первый раз? А из угла на нее будто таращилась маленькая, забитая гнётом верующих родителей Одри, осуждающе прижимая маленькую ладошку ко рту. Кривя брови. Отворачиваясь. Одри взяла глубже, закрыв глаза. Давила в себе рвотный рефлекс, старательно двигая головой, подключив к движению губ свою руку, поймав один ритм. Она не могла взять до конца, отстраняясь каждый раз, как он касался дальней части языка, и Малека это не устроило. Она ощутила, как его рука собрала её волосы в хвост и сжала на затылке, он пробормотал: — Глубже, Одри, ну же. И медленно толкнулся сам. Одри уперлась ладонями в его бедра, но это его не остановило. От небольшой паники воздуха быстро стало не хватать, и она бы закашлялась, но член во рту помешал, так что она просто издала беспомощный хлюпнувший звук, чувствуя, как слезятся глаза, смазывая тушь. Сглотнуть слюну она тоже не смогла, потеряно позволяя ей стекать со своих губ. Он почти ласково погладил её по щеке: — Расслабь горло. И дыши через нос. Блять, он давал ей урок? Его бедра остановились, и он замер глубоко внутри, Одри впилась ногтями в его ноги, желая отстраниться и вдохнуть, но он не двигался. От легкой асфиксии к лицу подступил жар. — Будь умницей и сделай, как я сказал. Оставалось послушаться. Его тон не предполагал альтернатив, так что Одри постаралась расслабить горло и медленно вдохнула через нос. Отпустив её волосы, Малек позволил ей дальше двигаться самой. Приходилось только представлять, как она сейчас выглядит — перепачканная слюной и предэякулятом, с тёмными подтеками туши под глазами, с напрочь растрёпанной укладкой. Полуголая и в ажурных чулках. Что ж. Как блядь. Единственное поощрение, которое он допустил — это глухое, но довольное «м-м-м...», отдавшееся в низ её живота сладким кульбитом. Одри сама задала темп, привыкнув, постепенно ускорялась. Глубже, быстрее, до глухих захлебывающихся звуков. Так, как ему нравилось: она понимала это по тому, как сжимаются его пальцы в её волосах, как тяжелее вздымалась мужская грудь. — Хватит, поднимайся, — остановил он её хриплым голосом, от которого девушку снова бросило в жар. Затёкшие ноги подвели её, если бы Одри не придержалась за край стола, то точно осела бы обратно на пол. Сквозь полупрозрачные витки ажурных чулок проступали острые покрасневшие коленки, как розоватые смятые лепестки отцветших пионов. Она не успела ни вздохнуть, ни сказать что-либо, как Малек развернул её к себе спиной и прижался к девичьим лопаткам крепкой плоской грудью. Носом он зарылся в испорченную укладку, чувствуя сладковато-терпкий запах её французских, наверняка дорогих и изысканных духов. Вкус у Одри что надо — все эти излишки, коллекция утончённого парфюма, элегантные одежды и драгоценные камни в аксессуарах, книги об искусстве и моде, походы на артхаусные спектакли в лучших театрах. Всё, чтобы не чувствовать себя сломленной забитой девочкой, выросшей на скотобойне родителей-сектантов. Вся такая возвышенно-непорочная, настолько, что чистоту её так хочется запятнать, спустить Одри с небес обратно на землю, обломить ей невыросшие крылья. Бедренные косточки врезались в твёрдый край дубового стола, грудь послушно вжалась в стол, а вздёрнутые по инерции бедра попали во власть хищных голодных рук. Малек сминал мягкую кожу, наслаждаясь, как свежей, принесённой на блюде нежнейшей ягнятиной. Пальцы ловко пробрались под резинку кружевного белья, спустили трусики по её телу вниз, пока они не собрались на лодыжках. Одри слышала треск разорванной упаковки презерватива. Малек избавил её и от бюстгальтера, отложив незначительный лёгкий кусочек ткани в сторону. Одри не знала, чего в ней в этот момент больше: обжигающей все внутренности похоти, желания ощутить Малека в себе, или жгучего стыда за свои действия. Эти два чувства так тесно переплелись друг с другом, что отделить их было уже невозможно. В совокупности схоже с грёбанным грехопадением, она так старательно отмывалась от последствия детства путём психотерапии, но куда загнала себя теперь? Каждая самоуничижительная мысль разбилась в крошки, когда Одри почувствовала приставленный к промежности твердый член. Пара дразнящих движений снаружи, не входя внутрь — удостовериться, что Одри намокла, пока стояла перед ним на коленях. И плавный толчок внутрь. Она изогнула спину, поддавшись к нему бедрами вплотную, до мягкого звука соприкосновения двух тел. Малек не разделся, лишь спустил брюки и ослабил галстук, тогда как Одри осталась в одних лишь блядушных чулках. Заданный ритм — не истязающий, но требующий выносливости. Её бедра постоянно бились об край злосчастного стола, обещая ей к вечеру уже новые синяки поверх фантомных старых. — Ты восхитительна, — порочно прошептал он ей, склонившись к девичьему виску. Одри едва его слышала, слишком занятая тем, что принимала в себя и постанывала по-порнушному выразительно. Шире ноги, глубже прогиб — и Одри захлебнулась стоном вновь. Два пальца на скользком от обилия влаги клиторе — чёрт, становилось неловко от того, насколько она мокрая, до влажных хлюпающих звуков при каждом движении внутрь. Дополнительная стимуляция послала вдоль позвоночника электрический разряд. Кажется, уже весь этаж слышал, что Одри трахают. Властным движением Малек приподнял её ватное тело над столом, рука обвила шею и сдавила, глуша девушку, затыкая. Одри вцепилась одной рукой в его предплечье, не зная, что она делает — старается ослабить душащую хватку, держится за него? Умоляет сильнее? Новый угол проникновения заставил её закатить глаза. Каждое его прикосновение было знающим и умелым, очевидно, насколько профессор искусный любовник. С его внешностью и харизмой поклонниц у него всегда хватало. Что это, Одри? Ревность? Новый шлепок его бедер об её задницу вытравил из головы все мысли, заставил пошло раскрыть рот в беззвучном стоне. Она жалобно гнула брови, выгибала спину, насаживаясь жестче, быстрее. Он горячо дышал в шею, усиливая нажим пальцев на шее, второй рукой придерживал женские бедра, отправляя навстречу себе. И всё равно в его прикосновениях не было ни нежности, ни трепета. Только похоть — самый приятный из семи смертных — жадность, как если бы он дорвался до сладкого десерта и теперь его попросту пробовал. В подпрыгивающей груди смешался стыд, удовольствие, неприязнь и нужда. Одри не знала, за какое чувство цепляться, когда мужские пальцы умело нажимали на правильные точки, такие, какие она сама никогда не находила на своём теле. Асфиксия сводила её с ума, разжигая перед глазами яркие звездочки, обжигая щёки и глотку. Кровь её яркая и горячая, пылко бьющаяся в натянувшейся на шее жилке, ощущающаяся резонансами и чистыми импульсами, тягучим, обожжённым наслаждением. Грешна ли Одри под его загребущими руками? Определённо. Учитывая, что вот-вот готова кончить. Он вовремя ослабил давление на шее, позволяя Одри вздохнуть — легкие обжёг прохладный воздух, и это почти больно, почти до слёз. Больно и так блядски хорошо. Только один вдох и рука вернулась на горло, снова сжав, резко и грубовато, ещё толчок, Малек надавил на неё своим весом, и Одри не выдержала. Задушенно ахнула, вздрогнув, голову откинула ему на плечо. Он догнал её, замерев глубоко внутри, Одри сильно прикусила губу, ощущая его пульсацию. С её тела медленно пропали руки, девушка восстанавливала дыхание, оголодавшую до кислорода голову. В моменте было хорошо, после — страшно неловко. Она облегченно услышала его удаляющиеся шаги и потратила появившееся короткое уединение на то, чтобы привести себя в порядок. Конечности отказывались её слушаться, дрожали пальцы, пока она надевала бельё, пока собирала разбросанную по паркету одежду. С последней застёгнутой пуговкой на блузке вернулся Малек, одетый с иголочки, будто не оттрахал её на столе минутами ранее. — Спасибо тебе, Одри, за то, что кратко позволила воплотить парочку фантазий в жизнь, — коротко ухмыльнулся профессор своей обычной улыбкой. Ехидной, нехорошей, но не злобной, — Я бы позволил тебе задержаться и с удовольствием провёл с тобой время, но сегодня у меня назначена ещё одна встреча. Так что нам пора прощаться. Одри ошалело наблюдала, как он спокойно привел в порядок слегка запачканный стол, поправил свое кресло и рабочий ноутбук. Не прощаясь, развернулась на своих каблуках и относительно ровной походкой покинула кабинет. Кусочек надкусанного десерта. Ни поцелуя, ни ласкового взгляда напоследок. Каждое чувство противоречило друг другу, но это уже становилось нормой при взаимодействии с Малеком. Одно Одри знала наверняка: оставленные им синяки к утру точно не сойдут.