Out of Time

Ему стоило идти быстрее, чтобы попасть на место к назначенному времени, но тишина, бешеная пульсация которой будто отражалась от ушей, заставляла его нарочно сосредотачиваться на звуке собственных шагов, шелесте влажной травы и сопении лягушек. По голове ударяли капли мерзкого дождя, совсем не свойственные для какого-либо времени года. Он был как будто из слез: стекал с ветвей, оседал на зеленой вязкой земле, но далее задерживался, будто в странном ожидании. Земля успела промерзнуть, вот только ржавый цвет сточных вод был теплее некуда, заставляя морщиться и глотать воздух ртом, избегая запаха сырости и спертой тяжести хвои. Их родной город никогда таким не был, но время никогда не задерживалось, чтобы оглянуться. Оно уносило за собой все драгоценное, изворачиваясь, хихикая и жадно прижимая к себе все драгоценности: жизнь, любовь и дом. Дом, которого уже никогда не будет в их жизни.   Со смертью Изуку в душе оставалось лишь легкое оцепенение, будто все частички его организма странно извернуло, перекрыв кровообращение к самому ценному. Стоя на похоронах — совсем скромных, можно даже сказать камерных — Бакуго чувствовал нестерпимую душноту. Продолжая работать в своем агентстве, он то и дело встречал взглядом пресловутые приглашения. Раньше он бы согласился на банальное интервью, но теперь, заранее осознавая все его теоретическое содержание, он не вышел на связь с миром ни разу. Настоящее убегало от него, а прошлое вновь и вновь закидывало сети, произнося голосом Шигараки Томуры или его собственным: «Тебе здесь ничего не принадлежит» Когда Кацуки впервые встретился с обескровленным телом, дочиста вымытым, уложенным на серые простыни больничной палаты, по его щекам потекли слезы стыда. За то, что его тело покрыто шрамами прошлого, а разум закрывает пелена прошлых неудач и боли. За бездействие, отчаянные попытки вести себя как обычно. За всю грязь на раскаленной коже. Он смотрел на это мирное лицо и запоминал каждый миллиметр: шрам на щеке, бледно-розовый оттенок губ, длинные ресницы, веснушчатый нос. Кацуки плакал, смотря на всю ту усталость, что копилась на его лице долгие годы. Он смотрел на него и видел собственное отражение. Когда-то он отверг бы мысль об этом, но теперь, всматриваясь в его бездыханное тело, он робко коснулся его щеки, закрыл глаза и представил, что все в порядке. На долю секунды, но тело перестало ломить от сдерживаемой боли. Он вытер слезы, поставил множественные подписи и только оказавшись в машине он заплакал сильнее. Бакуго часто думал о том, как сильно смерть, будь то герой или злодей, похожа на статистическую оплошность человечества. Будто со смертью ты теряешь не только силы, причуду, но и все свои достижения. Жить в стране «для людей», зная, как с этими людьми бездушно обходятся, было неимоверно тяжко, словно от осознания, что где-то по земле ходят счастливые влюбленные, в случайную вышку ударяла жуткая молния. Кацуки долго вчитывался в куски новостей, будто глазастые СМИ смогли бы вернуть Деку к жизни. Но этого не происходило. Это всегда были две даты — рождение и смерть: четко, лаконично, словно никто по нему не скучал. Не важно, сколько жизней он спас, люди помнили о нем столько же, сколько о том, куда потратили свою первую зарплату. И от этого хотелось избавиться, как срезать сорняк или вытравить тараканов в доме.  Смогу ли я догнать тебя, Изуку?, думал он, поглядывая на сотни их совместных нелепых фотографий. Все детство он гнался за нелепыми зелеными кудряшками и веснушчатыми щеками, все юношество он потратил на бесконечные попытки достичь это альтруистическое сердце, а когда он оказался настолько близко, насколько мог, Мидория решил свернуть с их общего пути геройства, даже не думая о том, что судьбу рвать нельзя. Страшные дни стерли всю память о прошлом, будто за всю жизнь они ни разу не были рядом. В этом и был весь его героизм. Изуку Мидория — его первая и единственная любовь. Мидория любил море, у которого они жили, любил шипы и мысы кораблей; любил спасать людей, любил быть героем и наставником для учеников ЮЭЙ. Кацуки знал это и все равно из раза в раз забывал крошечные детали их совместной жизни. Их разговоры, объятия. Ведь никто не может этого отнять. Так зачем беречь? Его любовь всегда была заметна и читаема, банальна и очевидна. Кацуки был полным идиотом, когда решил, что в этом мире ему что-то хоть раз принадлежало. «Он умер героем. Настоящим спасителем», — робко произнес Всемогущий после церемонии, обращаясь скорее к себе, нежели чем к Кацуки. Смерть юного Мидории не была единственным его страхом, но, пожалуй, считалась самой реальной и пугающей. После потери Один-за-всех Изуку действительно лишился той искры, ради которой жил так долго. Изумрудные глаза были все еще внимательны, расчетливы, но также в них было и то, что понимал только Бакуго: душащее его отчаяние. Долгие восемь лет, он мог видеть лишь прошлого себя, а его будущее было в лицах других. Проходя мимо патруль-постов и агентств он видел лица друзей, но их жизнь не была похожа на его. И с годами не становилось легче.  Их обоих душили кошмары. В такие моменты Бакуго не мог думать, только чувствовал, что эта ночь будет похожа на остальные бессонные часы в объятиях страха. Иногда он приходил в комнату к Изуку, тот тоже не спал, садился рядом, обхватывая колено, и говорил с ним. О том, как сегодня на занятии Иида отчитывал Киришиму за вечеринку с алкоголем, как Денки купил Джиро цветы, но просчитался и подарил четыре красные розы. Иногда разговор заходил про один-за-всех. Про то, что чувствовал Мидория, разговаривая с предыдущими владельцами.  «Ты ведь тоже это чувствовал, когда я передал тебе один-за-всех, разве нет?»  «Может быть. Я, черт подери, вообще ничего не помню!»  «Я думаю, ты можешь почувствовать их. Что-то вроде “углей”, наверное»  «Почувствовать тебя?»  Тихий смешок в пустоту.  «Может, и меня. Но теперь один-за-всех нет. Все, что я могу, это ощущать видения. Как слышать призраков»  «Я знаю, Всемогущий. Я знаю, просто…» — Кацуки осекся, чувствуя, как по горлу ползет змея, обвивая свою хитрую морду вокруг плеч, касаясь шрама на щеке и наконец впиваясь в кожу его шеи. Глаза заблестели от искусственного света ламп, он смущенно опустил их, разглядывая свои руки и поблескивающее золотое колечко на безымянном пальце. Изуку оставил его, ушел, не сказав ни слова. Он больше никогда не улыбнется надоедливой публике, не обхватит талию Бакуго, сидя сзади на мотоцикле и не расскажет очередную странную шутку, которую услышал от Айзавы-сенсея. Все это было настолько привычным, будто ни один человек не мог повлиять на эту константу. Как на силу магнитного поля или силу притяжения. Может быть, это Изуку убил его? Оставил, толкнул в эту неизвестность. Может мертвым и не положено видеться с живыми, но любая встреча с Мидорией: в фоторамках, сообщениях, случайных скриншотах и даже в собственной голове сводила его с ума. Кацуки действительно один, у него нет ничего.  Кратковременные радости не вызывали у него доверия: он больше не мог вслушиваться в голоса друзей, думать о геройстве, работе в агентстве, еде и отдыхе. Теперь он мог говорить, что знает смерть в лицо. Он видел окровавленное лицо Изуку, как эта тля жадно отнимала у него последние силы, набивая желудок его болью и краснея от тяжести собственной туши. Он видел, как тело Деку немеет, глаза медленно теряют блеск, а зеленые пряди смешиваются с цветом земли, покрываясь грязью. Бакуго сидел рядом, пытаясь остановить кровотечение, но причуда противника препятствовала этому. Каждое тельце тромбоцита и лейкоцита в организме человека, пораженного причудой, погибало, и, если на теле появлялась рана, заражение становилось фактически единственным возможным развитием событий. Рана не перекрывалась даже плотным жгутом, а тело Изуку с каждой секундой становилось все белее и белее.  Бакуго сжал кулаки, проходя сквозь туманную тропинку. По телу бил мандраж. Холод действительно был не его стихией, но даже так он продолжал идти, стряхивая с волос остывшую влагу. Хотелось верить, что вся его жизнь после смерти Мидории всего-лишь странный лихорадочный сон, но это опровергалось из раза в раз, когда он открывал глаза и помнил, какое сегодня число, видел сколько время, чувствовал боль, перебинтовывая раны и отлично помнил каждое событие из прошлого, представляя смутное будущее, похожее на ту тропинку, по которой он сейчас шел. Надежды нет, он помнит свою опустевшую квартиру, сложенные в углу фотоальбомы, еще недавно бережно расставленные на столе. На глазах выступили слезы, и он провел ногтями вдоль запястья, превращая моральную боль в физическую. Вот-вот он сможет увидеть Изуку. Эта мечта казалась неосуществимой, но даже призрачная надежда казалась ему сильнее всего на Земле.  Это был город их детства, но его облик совершенно изменился всего за десятилетие. Заброшенная почтовая станция, с убогими плакатами, покрытые грязью асфальтированные дороги, хлипко вбитые в землю дорожные знаки и брошенные автомобили. Повсюду чувствовался страх смерти, ее холодное дыхание, сливающееся с ветром и конденсатом на окнах. Ноги сами шли вдоль серо-коричневого забора, будто зная, где искать. Проходя мимо индустриальных построек, покрытых плесенью, Кацуки вспомнил, как отчаянно держал Мидорию за руку. Так, будто если отпустить, то все развалится, и они вновь окажутся по разные стороны, закрытые в кокон. Он пытался вспомнить, что заставило его так отчаянно сжимать покрытую шрамами ладонь, но воспоминание ускользало от него, как мотылек, сидящий на мигающей лампочке.  — Изуку, ты тут?  Голос был хриплым от долгого молчания и прохлады, но в ответ он получил только лязгание решеток и визг диких птиц — естественное звучание брошенного города. Единственные путем была дорога через аллею. Он сжал губы и кинулся в сторону едва освещенной тропинки. Бакуго протиснулся сквозь заброшенное здание и суетливо огляделся. Это не его метод исследования, но, приходя сюда без костюма, он и не рассчитывал на тёплый приём. В крайнем случае, я использую гаубицу, — подумал Кацуки, крепче сжимая в руке найденный ключ. — Вы человек или тоже, как они? Голос вздрогнул и наполнился страхом. Владельцем его был очевидно кто-то маленький и, пожалуй, не агрессивный, но Бакуго определенно не показалось. В такой тишине, будто он снова лишился слуха, встретить живого человека уже радость. Даже если придется подраться. — Покажись, — без тени сомнений произнес мужчина, и навстречу ему из дверного проема выглянул маленький мальчик, лицо которого было почти полностью закрыто волосами. Черные глаза были широко раскрыты, а их того, что удавалось разглядеть, можно было отметить странные красные пятна, похожие на застывшую кровь. — Кудо-сан? Я так рад видеть вас. Мой наставник рассказывал о том, что вы пропали навсегда, но вы живы! Я так рад! И бабушка наверняка тоже очень рада, — на лице малыша появилась яркая улыбка, обнажающая острые, нехарактерные для ребенка клыки. — Малец, я никакой не Кудо. Я Динамит. Герой. Ты разве обо мне не слышал? — Кудо-сан, я знаю, что мой наставник вам никогда не нравился, но, послушайте, я правда хочу помочь. Я видел тут вашего… друга? Кацуки оглядел ребенка с ног до головы вновь. Грязные ладони были сжаты, а легкая куртка была насквозь промокшей. На его плече висел разноцветный зонтик, выбивающийся из мрачной картины происходящего. Мальчик заметил направление взгляда Бакуго и протянул зонт ему. — Вы весь мокрый, Кудо-сан. Сестра учила меня быть щедрым. — Спасибо, но окажи мне услугу, прекрати называть меня этим дурацким именем. Я Динамит, договорились? Мальчик неуверенно кивнул. — Меня зовут Тенко, если вы еще помните меня. — Ума не приложу, кто ты. Но пойдет. Тенко — значит, Тенко. Зонт оказался очень большим, и его наличие действительно облегчило ему дорогу. Земля, укрытая низким смогом, словно на горной вершине, все еще путала его шаг, но теперь на него хотя бы не падали эти мерзкие капли. Под разноцветным полотном мог бы уместиться еще и Изуку, будь он рядом, однако, даже в одиночестве, он не чувствовал ничего подозрительного от этого ребенка. Задавать вопросы о том, как он тут оказался, было бесполезно, но Бакуго кое-что знал от Деку о детской психологии. Если они не знают того, что непременно произошло, значит, им было больно. Когда-то Кацуки обсуждал с Изуку детей. Это было после того, как они съехались, но еще задолго до того, как произошла та самая катастрофа. Наверное, тогда они не пришли ни к чему существенному, но Мидория всегда любил детей, и его решение стать именно учителем во многом было подкреплено этим. Рука Изуку лежала на животе Бакуго. Он смотрел куда-то в пустоту, едва заставляя глаза открываться. «Иногда я думаю о том, что у тебя бы получилось быть родителем» «Ты всегда думаешь о том, что у меня дохрена все получается, вот только мне в это не верится» «Каччан, помнишь, что говорил Всемогущий? Выйти за пределы…» «Изуку, ты меня пугаешь» Мидория слегка засмеялся, прижимаясь к Бакуго посильнее. Кажется, тогда была зима, снег даже в свете фонаря блестел так, что вся область вокруг него покрывалась дымкой, поэтому на слабом свету лицо его любимого выглядело особенно выразительным и, как будто, посвежевшим. Кацуки почему-то ни разу не додумался вести что-то вроде мемуаров или дневников. Все, что они делали с Изуку дома оставалось вне объектива. Теперь он об этом жалел, но мало что мог изменить. — Ты ведь пришел за Йоичи? Тенко отвлекся от своих неуклюжих попыток связать из двух молодых веток узел, не сломав их. Они были слишком прочны, чтобы так изогнуться, но при этом слишком упруги, чтобы рассыпаться от легкого соприкосновения с мелкими ручонками или лапами птицы. — Нет, я ищу Изуку. А разве тут кто-то живет? — Конечно живут. Йоичи-сан, бабушка. — Куда мы идем? — В школу. Я помню, Йоичи-сан обещал показать мне свое фортепиано. Бакуго почувствовал, как бешено забилось его сердце. Обхватив ручку зонта чуть выше положенного крючка, он покрепче сжал голый металл и вслушался в окружающее его безмолвие. В голове хаос смешивался с голосами одного-за-всех. Слабыми, но уловимыми. «Однажды ты узнаешь, что страх — лишь способ избежать…» Кацуки не знал, от чего ему приходится бежать, но эти слова отражались от горла, соскальзывали липким комком по внутренней части сердца, впиваясь когтями в мышцы и разрастаясь как опухоль. Глупо было верить, будто в этих рухлядях что-то есть. Этот ребенок просто рехнулся. Посмотрит на своего Йоичи и уйдет, подумал Бакуго, ступив на мелкую крошку грунта — путь к его средней школе. «Однажды ты узнаешь, что страх — лишь способ избежать изменений. Ты проснешься и почувствуешь, что смотреть в глаза смерти не страшнее, чем переходить дорогу. Это не больно, просто ветер подует иначе, а внутри все останется прежним»