Чужое зеркало

Город давно спал.  Ночь привычно давила всполохами фантомной боли под ребром слева.  Это было знакомо и не страшно. Боль давно перестала быть врагом, наоборот - иногда лишь она и удерживала его в реальности - он мог доверять ей, как жёсткому и суровому командиру в бою: не предаст, не оставит, не отступит. Но кроме неё сейчас за затылком опять четко читалось присутствие. Чужой. Снова…  О, Господи. Судорожный короткий вздох.. К этому невозможно было привыкнуть, но всё это было знакомо до последнего скрипа раковины под крепкими ладонями, на которые он опёрся.  Зеркало.  И чужой человек в нём.  Карие глаза напротив ожидаемо полыхнули привычной уже ненавистью и холодным бешенством, оставляя при этом лицо под маской совершенно неподвижным.  Гоуст крепче сжал зубы. Это становилось всё более невыносимым. Раз за разом, ночь за ночью, кошмар за кошмаром - к нему приходил он сам. Всегда разный. Всегда один и тот же. Менялось всё: карты рубцов и страшных шрамов на коже приходящих (Гоуст всегда видел их под любой одеждой, как и “своё” лицо под маской).  Возраст. Фигура. Вес.  Менялись жесты, походка и движения… Всё. Кроме трёх вещей. ЕГО глаза. Его ИМЯ. И ИХ прошлое.  Кто бы к нему ни приходил - они всегда рассказывали об одном и том же: у них был человек, которого они потеряли. Гоуст отлично запомнил самого первого себя - тот не успел удержать новичка, на своей первой миссии пытавшегося запрыгнуть на борт взлетающего вертолета.  Потом всё слилось в сплошной поток отчаяния, отрицания и обречённой безнадёжности: кто-то нашёл уже остывшее, изуродованное пытками тело в бразильских фавелах, кто-то не успел прикрыть во время штурма и освобождения заложников.. Или он сорвался с небоскреба во время попытки захвата главы террористической ячейки в Нью-Йорке…  Погиб при взрыве в аэропорту…  Расстрелян бойцами предавшего союзника  в Мексике. Их же прошлое всегда было одинаковым: они приходили в это зеркало, когда в своём мире теряли его. Все они. Во всех грёбанных мирах. Его теряли.  И приходили, чтобы рассказать.   Гоуст же раз за разом смотрел в ненавидящие карие глаза очередного Саймона Райли там, за стеклом зеркала, и знал, что эта ненависть была обращена на них самих, которые не смогли спасти. И он вновь и вновь, с ужасом и невозможностью пошевелиться до окончания страшного повествования, впитывал всей кожей очередной вариант гибели того самого человека, которого никогда не встречал и о котором даже не слышал в этой своей жизни: Джон Соуп МакТавиш. Прежде невозмутимый Гоуст теперь напрягался каждый раз, когда к ним в группу должен был прийти новенький. Бесился, когда им в помощь на миссии придавали чужую группу поддержки. Давил иррациональный страх при очередном освобождении заложников или при зачистке вражеской базы. И невольно выдыхал каждый раз после возвращения с очередного задания:  Нет. Ещё не сегодня.  Он всё чаще задавался вопросом что будет делать, если - или когда? - Джон МакТавиш действительно попадёт в их отряд.  И не мог ответить себе, хотя уже готов был согласиться на что угодно, лишь бы прекратилась эта бесконечная череда провалившихся попыток всех остальных Саймонов Райли спасти и удержать их  того самого, единственного.  А ещё он раз за разом ловил себя на мысли, что пока они не знакомы - у него есть шанс успеть, когда Соуп будет погибать в этом мире.  Даже если все остальные не успели - у него будет шанс всё остановить и прервать.  Единственное, о чем Гоуст всё отчаяннее запрещал себе думать - это о том, что однажды, для какого-то следующего Саймона Райли, с той стороны чужого зеркала, с ненавистью к себе в воспалённых карих глазах - может появиться он сам.