Ссора

Рано или поздно это должно было произойти. Дима старался делать вид, что всё в порядке, на работе и перед друзьями, ведь ощущал на себе груз ответственности — он так долго и рьяно отстаивал перед близкими принятие своего выбора, что не хотел, чтобы тот же Гром в ответ на жалобу лишь хмыкнул и сказал: «Я же говорил», или ещё лучше: «Так бросай этого гуся». Это бы только сильнее расстроило Диму. Ссориться со всеми разом вовсе не хотелось. Однако все попытки Димы скрыть, что что-то не так, не могли увенчаться успехом. Первые пару дней ещё всё шло, как нужно, но, когда Дима который день подряд оставался в архиве, в очередной раз задерживаясь на работе, тут уж не только гениальный сыщик, но и ребёнок догадается, что что-то не так, — особенно когда в последние месяцы Димин режим работы стабилизировался, и он перестал задерживаться. Почти всегда. Так что Игорь, заметив вновь появившиеся усталые мешки под глазами друга и уныло сгорбленную спину, не церемонясь, подсел к его рабочему столу. Не обращая внимания на аккуратные стопки бумаг, он упёрся в одну из них локтем, устраивая подбородок на ладони. — Игорь, убери руку, — буркнул Дима, устало потирая щёку, — ты мне все отчёты помнёшь. Дима даже не поднял на него глаз, одёрнув, как мальчишку, продолжая что-то выводить аккуратным почерком. Гром цокнул и убрал руку со стола, отчего пару листов соскользнуло на пол. Дима не повёл и бровью. Игорь расстроенно вздохнул, понимая, что такими маленькими пакостями у него не получится вывести Дубина на что-то кроме занудства. — Димо-он, — позвал того Игорь, энергично забарабанив пальцами по столу. Невозможность выбесить бесила, нужно было куда-то себя деть, а любопытство не давало покоя. — Что ты такой кислый? — Очень даже сладкий, — съязвил Дима, снимая очки. Дубин перевёл на Грома слегка расфокусированный взгляд, медленно моргнул, наводя резкость. — Чего тебе? — сжалился Дима. Он бы, конечно, мог сейчас начать бурчать, что Игорь за утро подходит к нему уже в третий или четвёртый раз, отвлекая бестолковыми просьбами, но такое было не в его характере. Поэтому Дима лишь терпеливо смотрел на Грома, спокойный и усталый. — Ты в последние дни зарылся в бумаги, сидишь тут, кофе со мной пить не пошёл, от обеда отказался, — Игорь прервал себя, прищурился, внимательно следя за тем, как Дима слегка хмурит брови и уклончиво качает головой, пытаясь отмахнуться, но безуспешно. Немного помолчав, продолжил серьёзно, понизив голос. — Дим, я беспокоюсь. Всё в порядке? Ты только слово скажи, сам знаешь, я помогу в чём только можно. Да весь участок поможет, если всё… так серьёзно, — распаляется Игорь, но Дима машет рукой, прерывая его. — Нет, нет, — Дима смущённо улыбается, не ожидая такого запала. Грудь наполняется приятным теплом от не менее тёплого признания. Ему этого не хватало. Дима даже оживился, выпрямив спину, разрумянился. — Ничего не случилось, Игорь, правда. Просто нет настроения. Дима даже не врёт. Напряжённые плечи расслабляются, и Игорь откидывается на спинку стула, но всё же не отступает. — Отчего тогда засиживаешься здесь допоздна, не бежишь к своей электростанции? Нарочно или нет, а Гром бьёт в цель. Несмотря на привычно укоряющий взгляд, каким Дима одаряет друга каждый раз, когда тот придумывает всё новые и новые прозвища для Августа, он почти сразу отводит глаза, лишь на пару мгновений, а уголки губ печально опускаются вниз. Дима глубоко вдыхает, придумывая оправдание. — Много дел в последнее время. Нужно же работать, а не только по свиданиям бегать. Игорь усмехается от укола Димы в свою же сторону. Голос Дубина негромкий, но твёрдый, горечь в нём неуловима, даже если есть. Уже хорошо. — И твой согласился на такое? — Какой ещё «мой»? Зови его по имени, прошу тебя, — Дима трёт переносицу. Злится, а всё равно защищает. На кого только злится? — Август. Как там твой Август? — Игорь даже не пытается спорить, с интересом наблюдая за театром одного актёра. Дима смотрит в одну точку, успокаивая лёгкое раздражение. — У него всё хорошо. Передаёт тебе пламенный привет, — последнее, разумеется, неправда, но Дима знает, как отвадить Игоря задавать ненужные вопросы. Тот, как и ожидалось, недовольно морщит нос. Дима тоже может быть язвой. — Передавай от меня дружеский подзатыльник. Дубину не получается сдержать лёгкий смешок. Он представил, как приходит к Августу, пока они оба в раздрае, и ка-а-а-к даёт ему оплеуху. Не лучший способ снять напряжение. — Так точно, товарищ майор, — на губах Димы мелькнула короткая улыбка, но тут же исчезла, как и любой намёк на весёлость. В голосе-то слышалась горечь. Игорь поймал усталый взгляд друга, присвистнул и наклонился ближе к нему. Раньше бы Дима попытался вжаться в спинку стула, сдавая позиции, но он давно научился выдерживать подобные выходки. Он так просто не сдастся. Но и бороться, видимо, не собирается. Дима сидит, не сдвинувшись ни на миллиметр, и его глаза без стёкол очков кажутся слишком открытыми, слишком уж они честные, можно было бы даже сказать, беззащитные, но ведь это Дима, он всегда в бронежилете… он сам по себе защита. Не то, что другие глаза, вечно в тёмных очках, скрытые, избегающие пронизывающего взгляда. Эта мысль вызвала в Игоре недовольство, смешанное с щекочущим азартом, и всё же он отстранился, сдаваясь, когда понял, что Дима на его уловку не купится. — Хорошо, — Игорь взмахнул руками, показывая, что больше не будет пытаться лезть. — Ладно. — Спасибо. Дима снова надел очки, кивнул Игорю, давая понять, что тот может оставить его наедине с документами, и взял ручку, намереваясь что-то написать в одной из, несомненно, важных бумажек. Но как только Дубин занёс ручку над бумагой, желая вывести свою аккуратную подпись, его рука остановилась. Он на мгновение замер, в бессилии прикрыл глаза и со стуком отложил ручку обратно на стол. — Хорошо. Дима корпусом развернулся к Игорю, который так никуда и не ушёл. Дубин приподнял брови, но тот так и продолжал безучастно, словно ему совсем не интересно, что тут делает его друг, барабанить пальцами по колену в ритме засевшей в голове песни. — Мы поссорились. Рука на колене Игоря остановилась, а затем сжалась в кулак. Он не выглядел удивлённым, суровым, насмешливым. Он просто смотрел на Диму, ожидая, когда тот продолжит. Игорь был хорошим другом и умел слушать. Дима тоже молчал, давая словам повиснуть в воздухе, осесть на землю, чтобы прочувствовать всю тяжесть этих двух слов. Дима не был многословен, не оголял свою душу, вываливая на другого свои проблемы, предпочитал держать своё при себе, не распаляться на то, что волновало его сердце. То, что происходит между ним и Августом, происходит только между ним и Августом. Слова, ни горькие, ни сладкие не должен слышать никто кроме него. И Дима старался не выходить за рамки приличий, только сам не знал, где же начинается то самое личное, неприкосновенное, которое никому не нужно показывать. Только одному. Но его здесь сейчас нет. — Он… он как раз после этого должен был лететь в командировку, в Италию, — почти растерянно заканчивает Дима, возвращаясь в реальность. Плечи его сжаты, сам он выглядит непозволительно маленьким. Да, Дима не тот человек, который заполняет собой всё пространство, но видеть его таким… нет, не сломленным, но разодранным, Игорю просто-напросто неловко. Дима не должен пытаться исчезнуть и слиться с окружающей обстановкой. И уж точно не из-за какого-то иностранного миллиардера. Таких миллиардеров пруд пруди, а Дима Дубин единственный в своём роде. Нет, Игорь не позволит ему печалиться. — Вы после этого не разговаривали? — ровным голосом уточнил Гром. Дима склонил голову, как-то смущённо улыбнувшись, словно ему стало неловко от того, что он успел ему наговорить и сейчас собирался противоречить себе. — Ну… когда он долетел, то написал, что спокойно приземлился, а ещё когда прилетит обратно. Я пожелал ему удачи с заключением договоров. Дима вспомнил сухой текст сообщения Августа, который тот отправил ему, вспомнил, в какой дилемме чувств находился, когда читал его. И он хотел бы радоваться этой робкой ниточке между ними, — Август не попытался прекратить общение, по крайней мере, на какой-то срок, — но сердце всё равно пропустило удар, жалобно сжавшись от того, каким холодным было сообщение, не тем привычным и любимым, каким он привык его видеть и любил. И всё же Август написал, и Дима не мог его проигнорировать и, как мог, ответил ему. Сначала Диме хотелось отправить что-то такое же краткое и неброское, но за миг до того, как отправить сообщение, он его без сожаления стёр. Нет, Дима честный до мозга костей, и даже в тексте, даже в ссоре лукавить не станет. Он не холоден, и всё случившееся его задевает. Дима любит, и ему больно. Вот так это просто, и вот так это сложно. «Береги себя. Целую». Коротко и ёмко. Куда лучше и вернее, чем «Удачи на работе», что Август мог бы принять за насмешку над ним. Ранимый. Сообщение было просмотрено сразу. Ответа не пришло, но это был первый и единственный момент с их последней встречи, когда на душе у Димы стало спокойно. Он хотел верить, что у Августа тоже. — Мы поговорим, когда он вернётся в Петербург. А вот теперь Дима пытался оправдаться. Хотя это больше походило на попытку успокоить свои же чувства — Дима рассудителен и не глуп, он знает, что из-за одной нелепой выходки они не разойдутся. А если разойдутся, то стоило ли оно тогда переживаний? Стоп. Так он себе не помогает. — А он-то собирается возвращаться? — Игорь прикусил язык, но острота уже сорвалась с него. Обижать Хольта он не был против и даже хотел, но не Диму. Дима уловил его на мгновение пристыженный взгляд и улыбнулся. — Куда он от меня денется. — И его слова звучали до боли уверенно. — Думаешь, у тебя больше возможностей добраться до него, чем у него — спрятаться от питерского мента? Игорь откуда-то достал теннисный мячик и стал играться с ним, даже не глядя, чтобы чем-то занять руки. Дима склонился над отчётом, которому теперь мог уделить часть своего внимания. Стало легче. Тугой узел в груди немного ослаб. — О, поверь, мне даже не придётся прикладывать усилий. Сложно избавиться от того, кто мысленно всегда с тобой... впрочем, это неважно, — отмахнулся Дима. Почерк его немного съехал. Дима взял новый листок. Игорь смотрел на него, как на умалишённого. — Я вас, влюблённых, не понимаю. — А вот это ты зря, — мягко откликнулся Дима. — Ты первый, кто ходил мне плакаться в жилетку, когда Юля послала тебя из-за... Игорь оборвал его, положив раскрытую ладонь на бумаги, отчего Дима снова осёкся и черкнул длинную жирную линию вдоль листа. — Чёрт, Игорь, ну зачем под руку-то лезть! — Дима прикрыл глаза на несколько секунд и громко выдохнул через нос, стараясь прогнать раздражение. — А не надо лезть мне в душу и вспоминать мои проё... проколы. Дима уколол его, и сам это понимал. Но ведь и он человек, и тоже хочет, чтобы его боль не ворошили. — А ты чем занимаешься? — парирует Дима. Кончики пальцев закололо. Неожиданно захотелось сорваться, рассмеяться и расплакаться одновременно, порвать отчёты, которые ничего ему не сделали, стукнуть... что-нибудь, но не сильно, не так, чтобы остались вмятины или царапины, Дима же не хочет что-то разрушать. Он просто устал. Можно накричать на кого-то — вот, Гром рядом стоит и даже нарывается, но разве Дима себе позволит? Будет ли он кричать на своих близких, да и вообще, хоть на кого-то? И хочется, впервые хочется взять и нарушить все правила, сделать то, чего никто от него не ожидает, ведь он может. Ведь он тоже совершает ошибки. Игорь ссутулился. — Прости. Ты прав, — неожиданно признал он. Диме больше не хочется кричать. Попытка сорваться, сама мысль об этом, сорвалась. Видимо, ему не дано, как всем нормальным людям, устраивать истерику или скандал, заводиться с пол-оборота, чтобы устроить такой эмоциональный перегруз, что в голове пусто. Самого себя оглушить своим криком. «А кто сказал, что всё это делают нормальные люди?» — Прощаю. Проехали. Игорь мнётся, качает ногой, раздумывая. Кажется, вся преступность в городе вымерла, раз у полицейского имелось столько свободного рабочего времени, чтобы донимать друга. — А ты бы его простил? Если бы он извинился? Дима не думал над ответом. — Я уже простил. Без всяких слов. Игорь не смеётся и не морщится в ответ. — Тогда в чём проблема? Дима понял, что не сможет больше работать, и достал из верхнего ящика стола скетчбук и один из карандашей, лежащих сверху. Он заслужил перерыв. Дубин перелистал исписанные страницы, задумчиво хмыкнул, размышляя над вопросом Игоря, провёл пальцем по одному из не самых удачных, но любимых рисунков — Август тогда впервые позволил Диме увидеть свой позвоночник без одежды, и тот светился от близости желанного объекта. Дима смутно помнил, как зарисовывал его, вернувшись домой под утро, потому что надо было переодеться к работе. Он художник, а не инженер, и, разумеется, изобразил механизм по памяти неточно, да и в сонной голове всё плыло. И всё же был в этом свой шарм. Дима провел пальцем по рисунку и смазал его, растирая графит по бумаге. Чёрт. Тёмное пятно осталось и на пальце. Испортил или добавил тени? Дима не попытался исправить, но добавил такое же пятно ещё в нескольких местах. Теперь позвоночник светился. Удовлетворённый результатом, Дима потянулся к влажным салфеткам, вытер пальцы, открыл пустую страницу. Последняя... — Думаю, проблемы нет. Есть только... — Дима поворачивает голову и понимает, что Гром ушёл. Оглядывается через плечо, видит его у автомата с кофе. Кажется, Дима слишком увлёкся, что не заметил отсутствия друга. Пора что-то с этим делать, он слишком рассеян в последние дни. Август бы сразу это заметил. Дима выводил ровные и не очень линии, сам не зная, чего ожидать в конце. Звук карандаша, царапающего бумагу, обрывается, лишь когда перед лицом Димы оказывается стаканчик с кофе. Дубин поднял глаза вверх, чтобы увидеть хмурое лицо друга. Бросая тихое «спасибо», принял стаканчик и, даже не поморщившись от горечи, сделал сразу два больших глотка. В груди разлилось тепло. Что же он хотел сделать? Ах, да… — У меня нет никакой проблемы, понимаешь. Дело ведь не в самом факте этой, — Дима запнулся, сделал ещё один глоток живительного напитка, — недомолвки. Я просто не знаю, как себя с ним вести. Странно делать вид, что ничего не произошло, но я и истерику изображать не хочу, мы ведь взрослые люди. Дима себя же успокаивает, пока рассуждает вслух. Игорь слушает, задумчиво болтая кофе; язык немеет от опостылевшего вкуса. — Ну так и что же вы просто не поговорите, а, взрослые люди? Игорь выдыхает в сторону и опрокидывает весь стаканчик кофе в себя. Прикрывает рот кулаком, гулко, с наслаждением вдыхает, свистя. Наконец-то почувствовал себя человеком. — Ты меня вообще слушал? Я же говорю, он в Италии, — Дима цокает, но глаза не закатывает, в уголках губ прячется намёк на улыбку. — Тоже мне, полицейский, допрос с пристрастием устроил, а выслушать забыл. Дима спрятал повеселевшее лицо за стаканчиком кофе, на щеках появился здоровый румянец. Игорь похлопал его по плечу, говоря очередное наставление о том, как важно ищейке оставаться полной сил и концентрации, намекая на то, чтобы Дима взял выходной. — Подумаю, — уклонился Дима. — Ну ты думай, думай, — бросил Гром вдогонку, махнул рукой и сам направился заполнять отчёты. Ловля преступников, конечно, дело одно, а ежеквартальные отчёты они точно не помогут заполнить, сроки поджимали. Дима всё же позволил себе устроить небольшой перерыв и порисовал, дав голове разгрузиться. Когда рабочий день закончился, он, что неожиданно, не стал задерживаться на работе и сделал небольшой крюк, чтобы подольше прогуляться от метро до дома, благодаря чему наткнулся на уличных музыкантов. Дима постоял, вслушиваясь в гул города, вплетённый в тихий поток собственных мыслей. Прислонившись к стене, он достал из рюкзака скетчбук, который решил не оставлять на работе — всё равно сегодня закончит, нечего ему там пылиться. Словно пытаясь слиться со стеной, Дима не обращал внимания на прохожих, но впитывал их присутствие, заряжаясь весёлым настроением — конец рабочей недели, всем хотелось устроить для себя небольшой праздник. Дима, начав рисунок ещё в участке, не пытался поменять идею и продолжил рисовать. Душа требовала успокоения на листке бумаги. Дубин вздрогнул, словно приходя в себя, когда закончил последние штрихи. Безумец. Критично оценив получившееся творение, он поёжился: стена была холодной. Тут на рисунок попали последние уходящие солнечные лучи. А под светом Солнца всё смотрелось намного лучше. Дима достал телефон и сделал пару снимков: хотелось запечатлеть момент, маленький фрагмент этого мутного, пустого дня — вот, у него на ладони. Да и не был день прожит зря, вот, разведённые мосты нарисовал. Вернее, сведённые. Вечерние лучи Солнца — самые непоседливые и игривые, так что добраться до спрятавшегося в тени Дубина для них не стало проблемой. Дима сощурился, но отворачиваться не стал. Он облегчённо выдохнул, потянулся выше по стене, пока не хрустнул позвоночник. Помедлив секунду, он вытянул руку с телефоном вверх и улыбнулся Солнцу, фотографируя себя. Зашёл в мессенджер, чтобы, поддавшись порыву, открыть переписку с Августом. Нет, когда он будет один в своей маленькой квартирке, он не решится. Нужна поддержка всего города. Дима прикрепил две фотографии: себя и рисунка, задумчиво обвёл взглядом проспект перед ним — что же написать? Да и нужно ли? Сердце на мгновение сжала тоска, Дима перевёл взгляд на закат, прогоняя её. Не сейчас. Привычки перебирать что-то в руках, кусать губы или неосознанно царапать руки, когда нервничает, у Димы не было, потому он всегда решал проблемы сразу, шагая навстречу страху. Да и не было вовсе никакой проблемы или страха, это ведь Август, его Август. Но как же не хотелось быть банальным для него. «Скучаю по тебе и жду дома». Может быть, текст и фото расходились по смыслу друг с другом, но Диме хотелось так. Он неуверенно улыбнулся сам себе, когда увидел, что сообщение доставлено. Прямо сейчас Август, скорее всего, ведёт переговоры и не ответит. Если вообще решит отвечать. Дима гонит прочь назойливые мысли, говорящие только о его собственной неуверенности. Он отрывается от стены, всё это время служившей ему опорой, и двигается дальше вперёд, минуя музыкантов. Телефон со скетчбуком лежат в рюкзаке, сам он со свежей головой двигается в сторону дома. Дима заходит в свою маленькую квартиру с пачкой чая, молоком и хлопьями — он давно здесь не ночевал, наверное, несколько недель, не хочется говорить о месяцах. Ехать в апартаменты Августа без него казалось странно и неловко. Кажется, они не обсуждали идею съехаться, просто так получилось, что им обоим было намного приятнее проводить вечера вместе, а не в одиночестве. А где вечер, там и ночь, а следом незаметно наступало и утро. Квартирка встретила Диму прохладой и пылью. Он забылся домашними делами: и проветрить одну единственную комнату, и выкинуть уже просрочившиеся продукты, и вытереть пыль — всё это занимало руки, но не голову. Пару раз он глянул на телефон, борясь с искушением проверить его на входящие сообщения, но всякий раз останавливал себя, как ребёнок, не желая огорчаться. Все дела были сделаны, хлопья съедены, посуда домыта, даже скетчбук закончен. Абсолютная тишина ощущалась неестественной — где же звуки чужой жизни? Пускай не гул электрического позвоночника, а шум от соседей, который не могли бы скрыть тонкие стены, но и его не было. Всё как будто вымерло. Дима выглянул в окно — люди спешат по своим делам, смеются, машины едут. Город живёт, и ему тоже нужно жить. Непоздний вечер манил всех. Дима снял очки, давая себе полную свободу, и включил какой-то подкаст на ноутбуке, всё ещё минуя телефон. Когда почувствовал, что начал засыпать, выключил его и отложил, а сам свернулся в клубочек на старом диване, укрывшись пледом, который связала мама, и лёг спать. Уже погружаясь в сон, он дёрнулся, вспомнив: будильник. Нужно выключить будильник, у него завтра выходной — Гром всё же настоял, — а если он проснётся по нему, то не сможет уснуть снова, а хотелось поддаться слабости тела и забыться во сне подольше. Дима дотянулся до телефона, прищурившись от яркости экрана, и сел на диване, выпрямляясь, чтобы вчитаться в ответ, пришедший от Августа. Сон как рукой сняло. Дима забыл и про будильник, и про то, что от позы креветки у него снова заболит спина, и с улыбкой смотрел на буквы, расплывающиеся перед глазами, которые он усиленно старался прочесть без очков. Август ответил ровно через 4 минуты, как Дима отправил своё сообщение. Прошло уже больше двух часов с того момента. В солнечном сплетении больно-сладко заныло, когда он читал осторожное предложение созвониться. Чёрт. А если он уже спит? Вспоминая часовой пояс Италии, он отбросил смутные переживания и стал писать ответ. Через минуту телефон завибрировал, оповещая о видеозвонке. Дима сдержался, чтобы не подскочить на кровати, помятый, попытался рукой зачесать волосы назад, но те, наэлектризованные от подушки, упрямо пытались впиться ему в глаза. Дима спешно включил лампу и ответил на звонок, кутаясь глубже в плед. — Привет, mijn slaperige kitten, — голос Августа по ту сторону экрана был таким же глубоким, как Дима его помнил, а во взгляде его царила некоторая умилённость тем, каким предстал ему Дима: уставшим и мягким даже на экране. — Hallo, родной, — отозвался Дима, на секунду задержав дыхание. Ему казалось, что он вечность не видел знакомых черт лица, прикосновение к которому он до сих пор хранил на кончиках пальцев. Повисла неловкая пауза на несколько секунд, пока они оба в смятении пытались найти ниточку, ведущую друг к другу, которую они недавно всколыхнули. — Как твои успехи с итальянцами? — Дима поинтересовался не из чувства долга или необходимости, ему было искренне важно и значимо то, что делал Август. Даже если речь шла про оружие. Дима хотел видеть в этом помощь беззащитным, а не нападение сильных. Губы Августа на секунду сложились в тонкую линию, пока он пытался считать эмоции Димы. Словно считал, что тот может насмехаться над ним или нападать. На торговца-то оружием? Некоторая профессиональная деформация в сфере бизнеса у Августа просачивалась и в личные отношения, даже с Мико, что влияло на его собственный эмоциональный фон не в лучшую сторону, но он старался с этим бороться, потому опустил глаза, пропуская мимолётное раздражение через себя, не давая себе ощетиниться, и выдохнул, прежде чем поднять на экран глаза, в которых читался блеск победы. — Они приняли мои условия после того, как Отто с командой показали им show. Август, видимо, сел в какое-то кресло и положил телефон на согнутое колено, отчего взгляд Димы соскользнул на его выставленную напоказ шею и ходячий туда-сюда кадык. Дима плотнее укутался в плед, понимая, что у него замёрзли ноги, а согреться возможности не было, — не было поблизости горячего бедра, родной коленки, под которую он нагло бы протиснул свою стопу, вызывая возмущённый вздох и ледяную дрожь по телу, если такое происходило неожиданно. Чаще Август перехватывал его за лодыжку и аккуратно прощупывал каждую мышцу, косточку, разминая и согревая в своих руках. Когда Август впервые сделал такое, а потом поцеловал Диму в косточку на лодыжке, тот, всё это время сидевший притихшим, не выдержал и пискнул, рефлекторно дёргаясь и почти ударяя любимого в подбородок. Переходя от одной смущающей ситуации к другой, Дима по итогу просто повалился на Августа и стал зацеловывать ему лицо, целуя повсюду, куда дотягивался под чужой довольный смех. Дима встряхнул головой, прогоняя наваждение. Да, сейчас бы ему определённо не помешала нежная ласка и согревающий жар родного тела. Но даже если бы Август был сейчас рядом, Дима бы не посмел его просить о подобном, просто потому что... нет, не «заслужил» или «не заслужил», однако признаться ему в таком сейчас было чем-то запретным, недостижимым и крайне желанным, и всё же он не смел. Дима улыбнулся Августу, глядя на него с детским восторгом и затаённой нежностью. Они говорили минуты, а быть может, прошёл целый час, прежде чем Дима сказал наконец то, что так рвалось скорее соскочить с языка. — Ты большой умница, я горжусь тобой. Дима поджал ледяные пальцы ног. Нужно надеть носки. Август принял похвалу, горделиво подняв подбородок, как бы говоря: «да, я такой», но на самом деле был до дрожи признателен и чувствовал смятённую робость и неуверенность в том, как им вместе устоять на ногах. Потому Август сосредоточился на Диме и том, что он заметил, но не сказал сразу: — Ты замёрз? Укутался в одеяло, — даже через экран Дима чувствовал его порицание, но тут же постарался отмахнуться, чтобы не создавать новое напряжение или повод для ссоры. — Просто спать лёг уже, всё хорошо, мне тепло. Август отвернул лицо от экрана, кивнув куда-то в сторону, и Дима знал, что он пытался успокоить этим своё раздражение, отчуждение. Август пытался мысленно отстраниться, не веря Диме ни на секунду, и последний поджал губы, также отводя взгляд в сторону. Наверное, раз планета круглая, а они смотрят в сторону друг друга, их взгляды однажды обязательно пересекутся, встретятся, и от этой встряски случится новый взрыв, порождающий новую Вселенную. Вот, какие они, когда не вместе. Взрывоопасные. — Мне холодно без тебя. Нужно разговаривать, нужно заглянуть в глаза, ведь в этом раскрывалась их искренность. Дима хотел смотреть и не мог, словно ответный взгляд Августа стал бы для него точкой внутреннего надлома. Смотришь так на него и видишь всю свою жизнь, как на ладони, в чужих глазах. Дима усилием воли прогнал гнетущие мысли. Август снова смотрел на лицо родного человека, смотрел на борьбу внутри него самого и пытался понять, что же там происходит. Криво улыбнулся. — Обязательно тебя согрею, когда прилечу, — одни его слова заставили Диму почувствовать тёплую дрожь, пробежавшую по телу. Вопрос можно прочитать у него в глазах, и Август тут же даёт на него ответ. — Я прилечу завтра вечером. Встретимся? Дима кивнул, принимая предложение. — Дома? — пересиливая робость, уточнил он. — Дома. Попрощались они скомкано, но любовно, словно два подростка, знающие, что нравятся друг другу, но впервые узнающие то, как нужно себя вести, чувствующие трепет в груди, делают неуверенные шаги навстречу, прощупывают почвы под ногами. «Всё в порядке?» — безмолвный вопрос глаза в глаза даже через экран. Осторожная попытка позаботиться, не нарушая чужих границ и установленных, даже если миг назад, крепостей, через которые не пройти. Этот маленький диалог всё же успокоил Диму настолько, что он смог, свернувшись на подушке калачиком, заснуть на ближайшие девять часов. Погружаясь в сон, он поддался своим желаниям и воображал, думал ли всё это время о нём Август, переживал ли, что он сейчас делает. Завтра он уже обо всём узнает. Завтра они оба будут дома.

***

Август, ещё несколько секунд посмотрев на экран на аватарку Димы, где он смеётся и смущённо щурится, глядя на Августа через камеру, со вздохом откладывает телефон в сторону и трёт переносицу. — Ох, Дима, Дима, ман шер… — Август покачал головой, снова принимаясь проверять поступающие каждые 15 минут отчёты. Ему было не до сна: контракт подписан, а значит, у Holt International появилось ещё больше работы. Да и сон в жаркой Италии был не таким спокойным и крепким, как в убаюкивающих объятиях маленького полицейского. Августу было слишком жарко, и никто не мог его охладить кроме одного-единственного человека. Дима сам по себе не холодный человек во всех смыслах, он греет, но также умеет охлаждать — уж слишком часто у него мёрзнут ноги. Август же всегда словно печка, он только и рад: это лишний повод потрогать Димочку. В голове смутной дымкой мелькнуло воспоминание: он, то ли увлёкшись массажем, то ли обрабатывая лёгкие царапины на Диминых коленках, совсем как у маленького ребёнка, упёр Димину ногу себе в обнажённую грудь — нравилось ему спать полуобнажённым, — прикрыл глаза на мгновение, ощущая, как от солнечного сплетения по всему телу мурашками прошлась прохлада и вернулась к единой точке их соприкосновения. Всё происходило так естественно и невинно, что никакого чувства сопротивления не возникало ни у одного, ни у другого. Просто Августу нравилось охладиться Димой, а Диме нравилось согреться Августом, и они прикасались друг к другу. Август положил ладонь на своё солнечное сплетение. Горячо, слишком горячо. Ему нужно охладиться и сбросить заряд, а проводник так далеко. Август сжал ладонь в кулак, сминая идеально выглаженную рубашку. Взгляд его упёрся в никуда, лицо исказилось маской боли и вспышкой животной ярости. Лёгкий заряд тока на пальцах. Пуговица оторвалась от рубашки и поскакала по полу, неприятный звук прошёлся по ушам. Август выпустил ткань из рук, всё мгновенно прошло. Он откинулся на спинку кресла, восстанавливая тяжёлое дыхание. Он не злился на Диму. Не злился же? Но недосказанность гложила его, оставляла разверзнутым на глубине собственных переживаний. Хотелось домой, хотелось ни о чём не думать, не таить внутри вырывающуюся неподвластными искрами из пальцев тревогу о том, что будет, когда он вернётся. Быть с Димой, видеть его, пускай не вживую, давало ему островок стабильности и спокойствия: вот он, его sunshine, его солнечный лучик, его радость, его сердце, его Дима, перед ним, дышит одним с ним воздухом и одной жизнью, улыбается, искренне разговаривает с ним, желает этого. Но стоит выпустить его из своих рук, отвести взгляд, как Август теряется, неуверенный, что у них всё в порядке. Не сейчас. Им нужно поговорить, расколоть груз вины на двоих и вместе превратить его в пыль, а пока он давил на Августа своей тяжестью, сравнимый по ответственности с ведением всей корпорации Holt International. Хотелось прижаться к родному боку, обнять со спины, вжать в себя так, словно Дима влился в него, врос в его душу, спасая его жизнь, как высокотехнологичный позвоночник — тело. Впечататься, уткнуться губами в макушку, ощущая всем существом эту драгоценность. В груди что-то мучительно-сладостно ухнуло вниз, прошибая насквозь, но ни единого разряда тока он не произвёл — только закрыл глаза, балансируя на грани того, чтобы заскулить, как его почти свершившееся перед самим собой постыдное действие прервал короткий писк телефона, заменяя его — оповещение о входящей СМС. Димочка? Нет, с чего бы ему писать, они только попрощались, и двух минут не прошло, это, наверное, Мико или сообщение по поставке. Август смотрит на экран и видит сообщение от контакта Mijn leven. «Ik houd van jou». И Август хочет дышать. Пальцы с лёгкостью скользят по экрану, так привычно набирая «И я тебя люблю, котёнок». Отправил и отложил телефон. Узел в груди не разрублен, но позвоночник перестаёт давить и мучить редкими разрядами. Дима, его проводник, действовал на него как успокоительный бальзам на душу даже сквозь расстояние. Август махнул на оставшиеся отчёты — дочитает и внесёт свои правки позже в самолёте, сейчас он был слишком наполнен и опустошён одновременно, правда не тем, чем нужно. Прохладный душ и мягкая кровать немного расслабили тело, но он всё равно лежал на огромной постели один, смотря в потолок. Каждодневный страх, окутывающий его перед сном, маячил на периферии. Он боялся, что наутро позвоночник не выпустит заряд, прошибающий тело, отчего просто-напросто останется неходячим инвалидом, но этот страх сегодня не занимал его, отдав первенство более волнующим мыслям. Август глядел в потолок, жалея, что на нём нет ни единого скола или царапины неизвестного происхождения, на которой можно заострить внимание, только белёсая пустота, поглощающая его, втягивающая, как чёрная дыра. Закрыть глаза тоже не помогало, его сразу окутывала темнота. Так и метался между тусклым белым и тошнотворно чёрным. Август уже было думал послать к чёрту сон и пойти в тренажёрный зал, вымотать себя до беспамятства и вырубиться на несколько часов, не пробуждаясь, но сил шевелиться не было, а сам он погряз в мыслях безвозвратно, и никакая тренировка не поможет вытряхнуть их. Август начал разматывать клубок событий, приведший их к этому моменту: вот, они целуются, нежатся, ложатся вместе в постель, где так хорошо спалось, чувствуя под щекой стук Диминого сердца… утром, немного разбитые и сонные собираются они собираются на работу, а потом… Август болезненно морщится, прогоняя образы из головы, но вид стоящего прямо перед ним Димы, почти прижатого к его груди, который смотрит так жаляще, остро, пробираясь через внутренние органы и выворачивая наизнанку, проходясь по каждому нерву, взвинчивая, распаляя, заставляет поддаться этому порыву, и Август ранил в ответ, нападая. Осознание совершённой ошибки приходит лишь спустя мгновение. Август никогда не пугался так. Чувство, пронзившее его, почти равнялось со страхом смерти близких, на грани страшной новости, которую сообщают, стараясь сохранять спокойствие. Вот такое оружие — слово. Все технологии Хольта ему и в подмётки не годятся; кому, как ни ему, дипломату, полиглоту и оружейному императору это знать. Он — властелин этой части мира, он — каратель, он решает, кто падёт от его оружия. Это никогда не должен быть Дима. Дима не смотрит на него побитым взглядом. Дима вообще на него не смотрит, когда Август глазами умоляет взглянуть на него в ответ, готов в ту же секунду на колени перед ним упасть и просить прощения за свои слова. Но Август этого не делает: ни одна мышца в его теле не дрогнула, ни один мускул не смог пошевелиться, податься вперёд, схватить, удержать, прижать к груди… Ни звука не вышло более из его рта. Неужели, сказав такие страшные слова, невозможно взять их обратно? Нельзя… сказать слова такие же весомые, но с другим посылом, с жаром и любовью, а не ожесточённой яростью? Чёртовы слова или слова божьи? Август не делает шаг вперёд, Дима сам отступает назад. И это разрывает Августа в клочья прямо там, прямо в их спальне. Он беспомощно смотрит, как Дима бормочет о том, что ему нужно идти на работу, как он через силу улыбается и всё же бросает на Августа один короткий взгляд, глаза в глаза. Дима ведь должен заметить, что Август жалеет, кто-то из них ведь должен быть сильным, справиться, протянуть руку другому и переступить через совершённую глупость? Но Дима этого не делает. Его улыбка, всегда такая светлая, сейчас веет сухим льдом, рассыпаясь крошками на зубах. Но ведь это не попытка ранить, лишь защита и тонкая нить к тому, что ничего не потеряно, они всё исправят, но сейчас… хочется отвернуться. Дима уходит тихо, незаметно, оставляя Августа одного в пустой и холодной комнате. И этот холод не оставляет после себя долгожданную прохладу. Он его… обжигает. Звук негромко захлопнувшейся двери его отрезвил. Август с помутнённым рассудком осел на кровать. Дима оставил его одного в доме, и от этого хотелось истерично расхохотаться. Да, может, в других комнатах была прислуга, но сейчас, сколько бы людей с ним не было, он был один, запертый. Август чувствовал себя в клетке, он хотел рвануть следом за Димой, остановить его, прижать к груди, чтобы они снова слились воедино, чтобы разрубить узел обиды, но… две части целого были далеко друг от друга, потерянные. Дальше только пустота. Август сам не заметил, как уснул. Позвоночник, треща, иссушил запасы сил. Хотелось прижаться к живому сердцу своим, напитываясь его теплом. Сейчас же был только лёд. Только лёд в стакане виски, который Август пил, когда очнулся после беспробудного сна спустя несколько часов после ухода Димы. Хольт был не в самом лучшем настроении, когда его личный телохранитель и правая рука постучался в дверь, ожидая разрешения войти. Август хотел махнуть на него рукой и отправить к чёрту, но передумал и впустил. Первые минуты три, как Отто стоял перед боссом, сложив руки перед собой, всегда в полной боевой готовности, Август голосом сурового начальника отдавал приказы по поездке в Италию — сборы давно были завершены, но держать в узде весь персонал, весь настроенный аппарат собственных подчинённых и значило быть ван дер Хольтом: приказать всё перепроверить, запросить дополнительные данные, вычислить намерения мафии Италии, чтобы понимать, как обвести их вокруг пальца, зная всё наперёд. Только сталь в голосе, никаких мыслей об утреннем инциденте. Август взрослый мальчик. На четвёртой минуте он сжал стакан с виски сильнее, электризуя его, и спустя десяток секунд тишины, как Отто принял все его слова, кивком обозначая скорое выполнение приказов, Август скривил губы и взмахом руки приказал ему сесть. Отто, заняв большое кресло всё также с ровной спиной, ни на секунду не ослабляя бдительности, терпеливо смотрел на Хольта. Только теперь в его взгляде читалось ожидание и готовность слушать уже не начальника, а своего друга — насколько могли бы быть друзьями начальник и подчинённый. — Мы с Дм`итр`ием поссорилис`ь, — Август с вызовом глядел на Отто исподлобья, сквозь стакан с виски, плескающимся на дне. Лёд потихоньку таял. Хольт резал острым взглядом, намеренно пытаясь заставить сказать что-то не то, чтобы оправданно разозлиться на кого-то, выместить свой гнев. Но Отто был давно знаком с ним, потому дал ещё минуту на то, чтобы самому придумать ответ, а Августу дать цокнуть языком и со стуком отставить стакан, скрестив руки на груди. Теперь тот точно будет говорить по-настоящему. — И как же так получилось? — Отто хотел бы устало вздохнуть и со смехом спросить, из-за чего произошла семейная размолвка, но всё же у него была голова на плечах, и он сдержался, применяя всю свою профессиональную выдержку. Август только и ждал этого вопроса, чтобы театрально всплеснуть руками и послать грустную молнию куда-то в фарфоровую статуэтку на тумбочке, оставляя на ней лёгкую царапину. Это не было возмущённой тирадой — Отто на себе знал смертельную ярость босса, не раз видел, как он сдерживался, когда кто-то совершал ошибку в расчётах, имевших первостепенное значение. Сейчас это походило на то, как подросток приходит жаловаться к маме на то, что любовь всей его жизни не подарила ему валентинку. Но у Августа с детства не было мамы, а справляться с эмоциями он учился каждый день, предпочитая их подавлять. Отто был терпелив, а потому тихонько кивал в нужных местах, давая мальчику выговориться. — … и ведь он даже не стал смотреть на меня! Не попытался заставить меня замолчать. Он просто… слушал. Август ходил по комнате взад-вперёд, но вдруг осёкся и резко остановился, на мгновение ссутулившись и опустив голову вниз. Даже шея заныла от неудобной позы. То ли он что-то высматривал на полу, то ли перед его взором было что-то, требующее глубокого разглядывания. Что-то… или кто-то, навсегда высеченный на внутренней стороне век, в самом мозгу, в его сознании. — Он… он ушёл, — совсем растерянно выдохнул Август, не замечая, что сказал это на русском. Август сделал ещё один шаг и рухнул в своё кресло, бегая глазами по комнате. Взгляд его остановился на недопитом виски, и он, почти с неохотой, взял его, желая допить и заглушить жгучее чувство внутри, заменяя одну горечь другой. — Мистер Хольт… Август. Не стоит так убиваться из-за лейтенанта Дубина. Вы ведь взрослые люди и сумеете поговорить друг с другом. Просто нужно дать возможность друг другу успокоиться, остыть, а потом решить проблему. Подождите немного, и всё наладится, — Отто тщательно подбирал слова, но сам ощущал, что говорит банальные вещи, не зная, что ещё добавить. Ему любовь на голову пока не свалилась, но кто знает, кто знает. Август посмотрел на него исподлобья, недоверчиво. — Ты так думаешь? — Август щурится и болтает несчастный виски в стакане. — Я уверен, — спокойно говорит Отто, понимая, что на этот раз приступ истерики исчерпан, а он в личные психологи не нанимался. Август ещё пару секунд смотрит на него, пытаясь найти в бессовестных глазах хотя бы намёк на ложь, а потом улыбается во все 32 зуба и откидывается на спинку кресла. Допивает остатки виски одним глотком. Лёд растаял. Через полтора часа Август уже летел на самолёте в Рим. Он позволил себе расслабиться в удобном кресле, хотя и во время полётов предпочитал работать, проверяя скучные отчёты и статистику. Подходящее время и место, чтобы занять голову нетрудной, но монотонной работой. Эту часть делегировать было нельзя, ведь всё проверенное уже перепроверили до него несколько десятков раз и отправили начальнику только на подпись. Только Хольт никогда бы не стал подписывать бумаги, которые не знал от корки до корки, потому и приходилось вчитываться в официально-деловую письменную речь на разных языках. Однако сейчас он попросту не мог бы сосредоточиться на таких глупостях, а потому всячески пытался себя развлечь, пробовал даже игры на планшете, которые ему накачала Мико, но всё это только раздражало. Разговаривать с Отто или с кем-то из своей свиты он не хотел, предпочитая компании одиночество. Не сейчас. Сегодня он слишком много сказал людям, много лишнего. И Диме, и даже Отто, вывалив на него затаённые тревоги, которые преследовали его после ухода Димы. В конце концов он, недовольно выругавшись сквозь зубы, настроил кресло так, что мог поспать лучше, чем на любой кровати, и прикрыл глаза. Сначала перед глазами была одна темнота, несколько блаженных секунд без единой мысли — отдых, столь необходимый ему. Да, это было необходимо. Необхо... Дима. Август крепче зажмурился, вызывая перед глазами светлую вспышку. Август не издал ни звука, чувствуя, как позвоночник затрещал, зашептал, запищал, заскулил. Собственный постыдный скулёж застыл комом в горле. Август приоткрыл глаза, а перед собой всё ещё видел несчастное, обиженное лицо любимого, то, как непослушные пряди волос его пушились, как иголки у ёжика, от чужого тока. Хотелось коснуться, пригладить, поцеловать морщинку на лбу, сглаживая её, загладить свою вину прикосновениями, буквально загладить Диму, пока тот не простит и не прильнёт к нему, как раньше. Дима... Димочка. «Почему он не остановил меня?» — спрашивает Август сам себя. И знает ответ. Страх, боязнь, что его оттолкнут, посмеются. Кто угодно, но только не Дима. Он бы никогда так не сделал, головой Август понимает это, но что-то иррациональное, засевшее в нём ещё в раннем детстве, когда он боялся показаться отцу на глаза за малейший промах, осталось в нём. Он чувствует себя жалким. Маленький потерянный мальчик, глядящий в глаза огромному страшному монстру, ведь если он встретится с ответным взглядом, то увидит в чужих глазах лишь укор и разочарование. Август качает головой, прогоняя нежданный призрак собственных надежд. Отца с ним нет. Отца вообще больше нет, а Август лучше, чем он, и добился большего, чем сто тысяч раз гениальный учёный, кем был Фердинанд. И он будет лучшим старшим братом для Мико, чем справился с отцовской ролью их же el papá. И партнёром для Димы он будет лучше, чем был отец для матери. Пусть Август её почти не помнил, всё же детское сердце не смогло забыть холод, сквозивший всякий раз, когда оба родителя были рядом друг с другом. Он этого не хотел. Мысль о Диме, как о жизненном выборе, как они вместе заботятся о взрослеющей и переживающей свои трудные подростковые годы Мико, показалась Августу столь правильной, сколь он не почувствовал ни единого намёка на сопротивление, не одёрнул себя, пропав в фантазии. Вот, Август заваривает им чай на двоих — сам, без прислуги, почему-то это кажется правильным и даже приятным: запах мяты и душицы на просторной кухне, Дима, сидящий за столом и с мягкой улыбкой наблюдающий за методичными действиями Августа. И вот, он разливает горячую светлую жидкость по чашкам — в них ещё плавают маленькие чаинки, кажется, нужно будет использовать «sitechko», — и Август увлечённо говорит что-то о том, как Мико в очередной раз устроила бунт, как обошла всех своих сверстников на конкурсе по рисованию, потому что по вечерам они с Димой соревновались в том, кто быстрее нарисует тот или иной предмет, как он озабоченно и чуть строго хмурится, вспоминая, как она устроила аварию в нетрезвом виде, заставляя его перепугаться и тут же прилететь в Амстердам, срывая все переговоры, и как Дима в этот момент нежно накрывает его руку своей, поглаживая и возвращая в реальность, смотрит так уверенно, заражая спокойствием. А потом они вместе пьют чай, согреваясь внутри, и обсуждают, нужно ли нанять ей телохранительницу, чтобы уберечь от всевозможных бед — всё же она наследница оружейной империи, а Август не дурак. Да и какая телохранительница сможет быть где-то няней, где-то верным товарищем и доверенным лицом, когда доверять Хольты могут лишь такому ограниченному кругу лиц? Дима бы встал из-за стола и подошёл к Августу, грудью упираясь ему в спину, не боясь задеть опасный механизм, прильнув к нему и прижавшись сердцем, словно так теплее. Поцеловал бы в завиток волос у шеи и обнял за плечи, шепча, что они придумают, найдут такого человека, который был бы по душе Хольтам, и снова бы поцеловал в щёку, прогоняя все сомнения. Но до всего этого был ещё такой долгий путь. Для начала им нужно поговорить, а для этого — встретиться. Август открывает глаза, головой упираясь в спинку кресла. Он не должен сейчас думать о Дмитрии, ему необходимо… нет, это слово тут не подходит. Он должен сосредоточиться на Италии и грядущих переменах, которые сотворит Holt International во всём мире с ним, Августом ван дер Хольтом, во главе. Нельзя забывать о том, кто он есть и каков на самом деле. Август пытается заставить себя думать так, превратиться в бездушную машину, делающую всё на благо своей семьи и всего мира, будто искусственный позвоночник способен сделать из него подобие машины, а не человека. Как бы он ни хотел, как бы ни стремился вшить себе в мозг, что он должен делать и чувствовать, у него никогда не получалось. С самого начала. И дело не в Диме, не только в нём. Ведь большую часть жизни у Августа была сестра, маленькая и взбалмошная, его принцесса, ради благополучия которой он и делал все эти сложные махинации. Да и кого он обманывает — самого себя? — лицо Августа исказилось гримасой, когда он обратился к другой своей части. Ногти впились в подлокотники, маленькие заряды прошли сквозь кожу. Даже после смерти отца он хочет получить его одобрение, что он достоин быть ван дер Хольтом. Через несколько секунд его лицо разглаживается, дыхание замедляется — Август прилагает усилие над собой, чтобы совладать над необузданной человеческой природой. Вот, в чём дело. Кровь, горячая кровь, которая никогда из него не уйдёт. Август смеётся себе под нос. Видел бы кто его последние 20 минут, подумал бы, что начальник начал сходить с ума и нужно скорее ретироваться. Август всегда был особенным. Дима любил повторять, что он невероятный. Не-ве-ро-ят-ный. Какое интересное слово. То, что не обладает вероятностью. По сути своей — невозможен, но существует вопреки всему и всем. Снова захотелось улыбаться и кусаться, обнажая белые зубы перед врагами, показывая своё превосходство перед смертными. А семья… семья — это особенное, как и он сам. Раньше его семьёй была только Мико, после смерти матери, отца. Теперь же в сердце почётное место занял ещё один драгоценный человек. Август больше не оттолкнёт Диму. Весь остаток полёта на губах Хольта играла победная улыбка, словно он уже всем всё доказал и был на вершине мира. И робкая мысль, чувство, что любимым не нужно ничего доказывать, притаилась в неловких ямочках на щеках от улыбки. Пока Август ехал в отель на машине, он коротко написал Диме, что уже в Риме и ориентировочно вернётся через неделю, на что получил незамедлительный ответ, заставивший неуверенное сердце забиться сильнее — пара слов, а на губах снова заиграла улыбка. Август провёл пальцем по воздуху, очерчивая границы начертанных слов, желая почувствовать их на себе. Август слегка слукавил, преувеличив Диме сроки. Если всё пройдёт, как он хочет, то уже через три дня сможет оставить пару подчинённых для решения разных мелочей, а сам отправится в Петербург. Августу нравился Рим, хоть он и презирал мафию, которая преуспевала в захвате великого города. Уставшим взглядом Хольт окинул улицы, меняющиеся за стеклом с каждым поворотом. Ему хотелось показать Диме Рим. Ему хотелось показать Диме каждый город, какой бы тот сам захотел. Наверное, прежде всех иных, Дмитрий должен увидеть его Дом, его столицу. Амстердам ждёт их обоих. Август мысленно внёс этот пункт на обсуждение ближайшего отпуска своего партнёра. Следующие двое суток у Хольта не было ни одной свободной минуты — сразу после прибытия он, успев только переодеться, отправился на светский ужин, где был обходителен и с дамами, и с кавалерами. Изящные комплименты слетали с губ легко и естественно: Август любил кокетничать, и его обезоруживающая манера общения помогала заключать контракты на выгодных ему одному условиях. Вот и сейчас Август беседовал в кругу высокопоставленных дам, точно зная, у кого из всех людей он сможет узнать то, что не выбьет Отто из любого caporegime. Здесь его оружие — флирт и обольщение, и вот уже сплетни и закулисье прямо на его ладони. На втором часу, видимо, устав ещё после перелёта, губы Хольта периодически стали сами собой подёргиваться, выдавая лёгкий нервный тик, отчего пришлось прикрываться бокалом шампанского. Целовать чужую ладонь казалось чуждым, когда меньше суток назад он выцеловывал любимые руки, щекоча и лаская везде, куда только мог дотянуться под звонкий смех и смущённые вздохи. Сейчас же губы словно холодели от соприкосновения с чужой кожей, хотелось скорее отмыться от ненужных прикосновений и приторно сладких голосов, но сейчас он был на работе, а значит, чувства нужно привычно отринуть от себя. Август лениво размышлял, что мужчины по своей натуре любили считать себя самыми умными, а уж те, кто занимал высокое положение, и вовсе видели себя на вершине мира. Но у Августа была младшая сестра, которая каждый день спускала его с небес на землю, особенно в последние подростковые годы, а потому Хольт обратил внимание на более проницательную половину человечества — тех, кто знает больше, чем показывает, и в чьих аккуратных руках лежит ключ к его успеху. Та же Архипова — сильная женщина, пробившаяся к высокой должности сквозь все стереотипы и насмешки, и с ней Август знал, как вести себя. Они преследовали одну цель — ввести дроны в Петербург, а такая целеустремлённая волевая женщина, уже добившаяся много, точно смогла бы провести реформу в полиции и принять верное решение. Другое дело сроки, время, которого у Августа не было. Тут пришлось применить ловкость рук и немного мошенничества, но пока всё складывалось ему на руку. С Италией всё проще, у них нет такой бюрократической системы, как в России. Они подпишут договор, как только он получит согласие. Как хорошо, что ему встретилась здесь своя «Архипова», коей была Филина, уже знакомая Августу по прошлым командировкам довольна молодая белокурая женщина. Кажется, в прошлый раз они симпатизировали друг другу на уровне деловых партнёров, а значит, она была хорошим выбором для прощупывания границ того, что он может предложить этому городу. — Синьорина Филина! Как я рад вас встретить здесь. Выглядите волшебно, — одарил он её улыбкой, чуть кланяясь и привычным жестом целуя ладонь. Та её, разумеется, не одёрнула, и лишь сильнее выпрямила и без того прямую, как струна, спину, явно получая удовольствие от такой обходительности к своей персоне. Филина глядела на него весёлыми глазами. Август каждый раз поражался: они в светском обществе, где каждый подозревает другого в собственных бедах и ждёт подвоха, старается не показывать явного напряжения, держится сдержанно, но иногда ему попадаются такие бриллианты, которые продолжают искренне сиять, несмотря на обстоятельства. Слишком светлые, на них больно долго смотреть, потому Август и старается прятать глаза за тёмными очками. Дима наверняка светил бы также ярко среди всех этих людей. Но глядеть на него он желал бесконечно долго и без очков, готовый ослепнуть от его сияния. Август прогнал эту мысль тут же, как она возникла. Не стоит даже мысленно вмешивать его в свои паучьи сети. За что он любил Италию — здесь каждый хозяин своей жизни. И, как каждый уверенный в себе человек, Филина говорила вещи напрямую, как они есть. — Синьор Хольт, вы к нам по делу или для души? — По делу, к которому лежит душа, — вывернулся он, благодаря бесконечные часы каламбуров от русских полицейских в подходящие и не очень моменты своей жизни. На фоне играло несколько музыкантов, и мысль пригласить девушку на танец Август отмёл тут же — после перелёта, каким бы привычным тот ни был для его организма, танцевать вовсе не хотелось, даже если это могло показаться неприличным жестом. Однако Филина и не намекала на подобное. — В таком случае, удача на вашей стороне, — она улыбалась так, что Август задумался, действительно ли та знала, что он торговец оружием. Люди странные, но ему это на руку. Быть может, эта синьорина не была хладнокровной и расчётливой, но определённо знала каждого на этом празднестве. Всё шло лучше, чем планировалось, и Филина рассказала Хольту о сыне одного из донов, который был весьма заинтересован высокотехнологичными «игрушками». От таких слов в сторону своего детища у Августа, конечно, поехало лицо, исказившись, но это было вторичным, когда он точно знал, кто сможет надавить на своего же отца в случае чего. А вот и первый туз в рукаве. Задерживаться больше он не стал и дал несколько распоряжений своим миньонам, как их однажды назвал Дима. Тот после этого долго чувствовал себя виноватым, смотря на каждого подчинённого Августа так, словно самолично каждому из них не нарочно сломал руку однажды. Август долго хохотал. Пусть же его маленькие жёлтые существа сами исхитряются пообщаться с каким-то очередным капризным мальчиком, которому нужна новая игрушка. Если это позволит Италии обзавестись дронами, способными защищать и оберегать, а Хольту — обогатиться на пару миллиардов евро, в самом лучшем случае, так тому и быть. Пусть мальчишка радуется. Август отключился сразу, как его голова коснулась подушки, что было приятным бонусом этого дня, однако обе последующие ночи его преследовала бессонница. Хуже было только просыпаться ночью, чем совсем не спать: ночью во время сна позвоночник тоже переходил в спящий режим, и Август фактически становился неподвижным. Только при пробуждении он не начинал работать сразу: ему нужно было время, чтобы простимулировать мышцы и дать заряд по всему телу. Даже через боль и скрежет зубов. Но для себя Хольт давно уяснил, что его боль не так важна, и стойко переносил её. Однако от себя не уйти, и лежать ночью в одиночестве, когда он, запертый в собственной голове, даже не может встать и пройтись по комнате, потому что ноги не работают, было невыносимее всякого разряда током. Август повернул голову вправо, касаясь щекой холодного шёлка подушки, прикрыл глаза. Приятно. В груди что-то почти гадко защекотало. Волнение, которое он научился подавлять, ещё будучи подростком, любило приходить в такие моменты, когда он был полностью беспомощен. Ты не машина. Дима никогда не говорил ему этих слов, но они звучали в голове его голосом. Просто Август никогда не спрашивал, а у Димы и мысли не могло возникнуть, кто по своему существу его партнёр — зачем, если он знает его, как себя. Волнение боролось с самомнением и ощущением величия, но последние проигрывали, когда обладатель всех этих качеств лежал овощем в постели. Какой толк быть самым успешным и богатым, если он не может сделать то, на что способен даже младенец, и пошевелить ногами? Мысли мешались в кучу. Август не любил такие ночи. Бессонница всегда настигала его во время командировок, и закономерностей он всё не мог вычислить, в длине ли или в частоте перелётов дело. Это похоже на сонный паралич, когда ты не спишь и не можешь пошевелиться. Снова и снова. Возникла мысль дотянуться до телефона и позвонить Диме, услышать его голос, прервать поток бессвязных беспомощных мыслей, но Август сам себя одёрнул, укоряя. Нельзя, не время. Они и так сейчас не в лучшей форме, а он будет будить Диму среди ночи только потому, что сам не спит. Вот это был бы действительно провальный поступок. Не стоит ломать то, что и так было очень хрупким. Август ухмыльнулся. Хрупкое, ну, ну. Не хрусталь, а настоящий алмаз. Самый твёрдый, несгибаемый, но всё же хрупкий. Если Дима его алмаз, единственный в своём роде неповторимый экземпляр, то Август будет стараться, чтобы он сам, его оправа, всегда оставался ему надёжной защитой, не дающей удариться о землю. Пусть царапины остаются на золоте — не страшно, его всегда можно отполировать, но алмаз... он будет целым. Август позаботится об этом. Август всё же смог уснуть, думая о том, что хочет подарить Диме кольцо с бриллиантом. У его Sunshine должно быть всё самое лучшее. И, как бы банально ни звучало, золотые руки должно украшать золото, не меньше. Диму сложно назвать украшением. Украшение — лишь то, что блестит, выглядит красиво, но не несёт в себе ничего ценного. Дима же был его драгоценностью. Тем, за кого сражаются и за кого погибают в кровопролитном бою. О, он не просто слишком важен, он ещё и несгибаем, способен защитить себя. Не просто манящий алмаз, но алмаз, стоит коснуться которого, как пальцы будут в крови, оцарапанные. И только если он сам захочет, позволит взять себя, увидеть все сияющий грани, тогда ладони останутся целыми, получая вместе болезненных ран лёгкие щекочущие поцелуи. Так Август и пробыл оставшуюся часть ночи в полудрёме, но Рим принёс ему краткое облегчение. Всё прошло, как он и планировал — предварительный договор был подписан менее чем за сутки, но Август всё равно был неудовлетворён. Идея Отто, пытающегося всячески приободрить хандрящего начальника, понравилась Хольту, и он с удовольствием наблюдал за развернувшимся в Колизее представлением. — Panem et circenses! — кичливо, сам себе воскликнул Август, театрально всплеснув руками, и засмеялся перед тем, как воины вступили в бой до первой крови. У Августа не было цели запугать жалких богатеев, но позабавиться и почувствовать свою силу ему не мешало. Он стоял, возвышаясь над всеми, совсем один, и взирал на смертных, как божество, спустившееся с Олимпа. Один... без всех. Прямая осанка не из-за позвоночника, а из-за своего статуса, очки не чтобы скрыть глаза от Солнца, а чтобы не ослепить окружающих. Сегодня он на высоте. Победоносный день, принёсший детскую радость и взрослое тщеславие обернулся в тоскливую ночь. Август не любил собственные перепады настроений, он привык, что с Димой его эмоциональный фон и позвоночник более стабильны, и их отсутствие при вынужденной разлуке стало огорчительным открытием — он уж успел привыкнуть к отсутствию частых выбросов энергии, внезапно бьющих его в шею в моменты досады или раздражения. Тоска была для него новым чувством. Словно он потерял что-то важное, что нельзя было заменить искусственным прибором. Это злило. Он позвонил Мико, надеясь успокоиться при разговоре с сестрой, но та снова устроила пакость, и Августу пришлось перевести свои мысли в другое русло, отвлекаясь от поглотивших его сознание мыслей. — Мико, мой свет, скажи, что ты не спалила дом и свои волосы, — он проявлял титаническое терпение. Позвоночник ни разу не выдал искру, Август старался контролировать дыхание. На дом было плевать, но очередные выдумки подростка с бешеной энергией, которому всё дозволено, вселяло тревоги ничуть не меньше, чем когда твой партнёр может погибнуть каждый раз, когда идёт на работу, потому что любит лезть на рожон. Кажется, Август умер бы до 35 даже если бы у него был обычный позвоночник, просто потому что всегда испытывал волнение за родных. — Да ладно тебе, это был лишь маленький эксперимент, даже твоё бронированное стекло не треснуло. Темноволосая девушка смотрела в сторону, не обращая внимания на экран телефона, в котором отображался недовольный и строгий старший брат — её явно занимало что-то более интересное, чем очередная лекция. Когда молчание затянулось, она раздражённо цокнула языком и соизволила повернуть голову к Августу по ту сторону экрана. Бессовестные весёлые глаза горели жгучим огнём и энергией, на Августа смотрел взъерошенный подросток с цепким взглядом и присущим Хольтам пренебрежением к другим людям. — Мико, не испытывай моё терпение, — получается не угрожающе, а устало. Август трёт переносицу, пытаясь вспомнить, зачем он вообще позвонил. Кажется, ноша, которую он взвалил на себя, стала тяжелее вместе с позвоночником. — Как твоя учёба? — пытается он перевести тему на что-то спокойное, но бьёт мимо. — Твои профессора не смогли найти меня в нашем собственном доме, я разочарована, — вскользь говорит она о своём очередном побеге. Август почувствовал пока ещё лёгкую пульсацию в висках. Только мигрени ему не хватало. — Я тоже разочарован, imoto. Мико не ведёт и бровью, но, видимо, у неё хорошее настроение, раз она не хочет доводить до крайности и вызывать потенциальный выброс энергии, потому переводит тему на Августа, всё же нападая. — А ты уже продал своих убийц Италии? Август проигнорировал шпильку, но ответил, поддаваясь. — Само собой, да. Разве могло быть иначе? — Август откинулся на спинку кресла, скользя усталым взглядом по выразительным чертам лица сестрёнки. Опять себе самостоятельно обстригла волосы. Как будто у неё не было возможности обратиться к лучшему специалисту, да хоть к такому, который сам бы приехал и всячески ухаживал бы за ней. Да, нужно будет как-нибудь ей предложить, но уже лично. А то подумает, что он ищет новые способы контроля над ней. Август сделал себе мысленную пометку, между ними воцарилась пауза в несколько долгих секунд. Тишину прервала младшая Хольт. — А как там твой… Дима? — пытаясь казаться незаинтересованной, она пожала плечами. А самой-то было любопытно, что там за русский мальчик такой, вскруживший голову её брату. Август завис, не ожидая такого вопроса. Вот уж к чему он сегодня не был готов, это вспоминать… его. Хольт немного помедлил, замерев, лицо его слишком явно побледнело, что не могло укрыться не только от человеческого глаза, но и от объектива камеры. Казалось, он даже моргать перестал на какие-то секунды и виновато насупил брови. Мико хватило этого, чтобы перемениться в голосе и удивлённо вздёрнуть тонкие брови. — Oh my God, — выдохнула она. — Ты умудрился обидеть русского щеночка? «Всё настолько серьёзно?» — скрыла она свои мысли, не проговаривая их вслух. Брат, конечно, любил увлекаться, но ей ещё не доводилось видеть его таким побитым и потерянным. Может, наоборот, этот маленький полицейский как-то задел Августа? Такое, конечно, не пришло ей в голову в первую очередь, ведь характер брата она знала очень хорошо — он всегда любил говорить вещи напрямую и не скрывал своих желаний и чувств, как бы ни пытался это опровергнуть. Слишком ярко в нём читалась если не ранимость, то твёрдость и уверенность в собственном выборе и тайной нужде. Если он чего-то хочет, то идёт напролом, а от этого уже может пострадать кто-то иной. Неужели кто-то смог задеть чувствительную броню ван дер Хольтов и пробиться сквозь неё, заползая прямо внутрь горячего сердца и засев там, укрывшись от всех бед мира? Если этот мальчик вертит им, как хочет, то он выиграл жизненную лотерею, встретив Августа. Тот же в таком случае самый большой глупец. Но Мико не считала своего брата дураком, а потому ждала ответа, пока тот задумчиво хмыкал, вытягивая губы трубочкой. — Да, — просто ответил он. И тишина со стороны Амстердама и Рима. — И… как ты? — неуверенно спросила Мико, растерявшись. Тут уже она не знала, что ей делать, какими словами приободрить, потому замолкла. Август на мгновение улыбнулся ей, отчего у глаз отразилась пара морщинок, которые вовсе его не старили. — Всё хорошо, Мико. Мы просто немного поругались, так бывает. — И как часто ты так с ним ругаешься? — буркнула она, начиная сердиться на пока незнакомого ей Диму за то, что он неправильно обошёлся с её братом. — Это… первый раз, — задумался он, сам удивляясь. Август только теперь осознал, что все эти месяцы у них не было ни единой размолвки, и сейчас они попросту не знали, как вести себя друг с другом, а ранить сильнее боялись. — Долго же ты продержался. Август рассмеялся, но согласился. Дима удивителен в своей способности оживлять одним взглядом и изгонять из души всякий намёк на недовольство. Но ведь и он — только человек. Он тоже устал. — Так ведь случается с людьми, — хмыкает Август. — Я его не отпущу, — он говорит серьёзно, без всякого намёка на улыбку. Мико ему верит. — Хорошо. Тогда возвращайся в Петербург. Поговори с ним. Ты же взрослый. Я… не знаю твоего Диму, но надеюсь, что он хороший человек, способный сделать тебя счастливым. Мико неловко смотрит в экран на Августа, улыбка немного дрожит. — Спасибо, imoto. Это очень важно для меня. — Просто поговори с ним. Не хочу ничего знать о ваших отношениях, — машет она руками перед своим лицом, — но я хочу, чтобы ты нашёл своё счастье. У Хольтов должен быть собственный луч Солнца, — Мико на мгновение замерла, задумавшись над своими словами и смутившись такой слащавой романтичности, потому добавила следом, — надеюсь, ты всё-таки не ослепнешь. И всё же она говорит искренне, с ямочками на щеках от улыбки, в глазах читается забота, ей хочется защитить и уберечь дорогого человека от всяких бед и боли. Август был для неё единственным близким человеком, и пусть она младшая придирчивая сестра, она желает ему самого великого счастья. Даже несмотря на его и отцовскую деятельность. Даже несмотря на то, что обычный русский парень завладел сердцем её брата явно без намерения возвращать его владельцу. Хольты не любили, когда у них что-то забирали силой, но подарки всегда делали щедрые и от души. Этот Дима должен знать, какое сокровище в его руках, и относиться по достоинству. Уж она его проверит, стоит выпасть случаю. — Спасибо, Мико. Ты обладаешь удивительной способностью выводить меня из равновесия и возвращать баланс за считанные минуты, — без обиды, с улыбкой говорит Август. — Рада стараться. Жду тебя дома на каникулы. И щеночка своего захвати. Хочу посмотреть в лицо потенциальному совладельцу Holt International. Нужно же знать своих соперников в лицо. На губах Мико играет хитрющая улыбка, а Август от её слов скомкано прощается и отключается, ещё какое-то время задумчиво смотря в панорамное окно, открывающее вид на вечерний Рим. Ему кажется, что он улавливает взглядом мост Субличио на реке, и лениво размышляет о том, чтобы прогуляться до забытой им площади Эмпорио. Мико, разумеется, шутила, выставляя чувства Августа, с детства пытающегося совладать с бушующей силой своих эмоций, напоказ, явно дразня. Но была в этом и доля правды. Август бы ни за что не признался ей… нет. Кому он врёт. Первой бы он сказал об этом сестре. Мысль о том, чтобы сделать Диму частью своей семьи, частью своей работы, своей жизни, но не просто вписать его в плотный график между тренировкой и деловой встречей, но и вплести в этот процесс, сплестись, как страницы книги, единым переплётом, оказалась такой естественной и желанной. Кончики пальцев приятно закололо от бегущего по венам электричества, позвоночник загудел сильнее, выдавая энергичную возбуждённость от одной этой мысли. Дима не только в его постели, в его голове, в его мыслях, лёгких, на сетчатке глаза, но и в том, что он создаёт. Часть будущего, которое построит он и его семья. Эту ночь Август спал спокойно. Четвёртый день тишины с обеих сторон прервал Дима, напомнивший о себе двумя фото так неуверенно, как чудилось Августу, словно он боялся, что его не примут обратно. Август как раз прощался с инвесторами, когда пришёл звук уведомления. Извинившись, он одним изящным движением руки достал телефон и тут же, ещё не успев сообразить, открыл сообщение. От Димы. Август замер, смотря на его рисунок, перелистнул фото и задохнулся от накатившей эйфории. С экрана телефона на него смотрел Дима в вечерних лучах Петербурга. В груди разлилась тёплая щемящая тоска. Его Дима. Его солнечный мальчик. Скучает и ждёт. Август тоже скучает без него. Тут же захотелось что-то ответить, погрузиться в чудесный мир — мир диалога со своим возлюбленным, — но он пока оставался на работе, так что искрящуюся радость пришлось скрыть и уже в перчатках пожать руки деловым партнёрам. Как только Август оказался в машине, чтобы отправиться в отель, где ему осталось переночевать в последний раз, он напечатал ему ответ. Помедлил с отправкой, неуверенный, как Дима может отреагировать — вдруг подумает, что Август сделал вид, будто ничего не было? Нет, нет, он человек, лишённый всяких сомнений, бизнесмен. Август нажимает кнопку «отправить» и ждёт ответа в нетерпении. «Ты озаряешь собой мой мир и Рим, Sunshine. Я хотел бы увидеть тебя этим вечером. Как насчёт видеозвонка?» Август ёрзает в сидении, смотрит, когда же появится заветное «online» и «texting», но этого не случается ни когда машина подъезжает к отелю, ни когда Август выходит после лёгкого душа. Грудь начинает сдавливать медленно, словно тисками, электричество сворачивается в распирающий густой комок, ему тесно внутри Августа, и он хочет вырваться наружу. Битьё груши не может помочь, ведь этот заряд не имеет плана выражения, он только разрастается, питая внутренний огонь, спаливает все органы к чертям. Узел в груди распался в тот же миг, когда спустя долгие часы томления раздался долгожданный звук пришедшего сообщения. Август взглянул на экран, ничего не ожидая — уже успел придумать в голове, как будет лично выбирать Диме подарок, чтобы уже завтра принести свои извинения, ища его по всем закоулкам Петербурга: хоть в участке, хоть дома, хоть на задержании бандитской группировки. Но любовь была к нему милостива, и потому от Димы пришло СМС. «Прости, что заставил ждать ответа. Да, мы можем увидеться :)». Дима с радостью потакал Августу в его манере общения и иногда, не нарочно, сам использовал выражения, которые в русском языке смотрелись бы странно. Но это был уже не просто русский язык, это была дурманящая смесь голландского, русского, английского, французского, японского, испанского… но нет. Всё дело было в том, кто говорит. У них появились свои метафоры, выражения, понятные только им двоим, может быть, глупые иногда, но настоящие. По телу Августа прошлась волна облегчения, и он тут же нажал кнопку, звоня Диме. Его звонок приняли почти сразу, и Август увидел Диму, такого помятого, явно укладывающегося спать. Губы сами собой растянулись в улыбке, а в груди стало тепло, но как-то приятно, не обжигающе — как будто маленький очаг поместили внутрь него, послевкусие выпитого горячего чая, согревающего каждую косточку в теле. Дима выглядел замёрзшим котёнком, и Август желал его докоснуться, поделиться своим теплом. Август здоровается с ним, с губ срывается очередное непроизвольное прозвище, ласкающие звуки через сотни километров. Каждый слог стоит на мгновение замеревшего дыхания и милейшего кутания в плед. Бедный котёнок, даже согреться не может без чужого тепла. Они поздоровались и слова не сказали больше, пытаясь разглядеть друг друга, понять, как они могут говорить друг с другом. Судя по тусклой лампе, да и по нечёткому фону, Дима был в своей квартире, а не в их доме. Это немного расстроило Августа, и когда Дима всё же решил подать голос и поинтересовался его поездкой в Рим, он недовольно сложил губы, чуть щурясь. Немного испытывающе поглядел на Диму, словно желая добиться от него слома этой хрупкой тонкой стены меж ними и услышать его переживания, хоть банального слова, что он замёрз. Август, пропуская сквозь себя вопросы, наполненные лёгкой обидой и тяжёлой виной, опустил голову, отчего волосы, влажные и вьющиеся в лёгкие локоны, спали ему на лоб. Шумный выдох, и он поднимает глаза на Диму, снова становясь мягче в своих острых чертах. Они поговорят об этом позже. Август искренне улыбается ему и говорит о сегодняшних достижениях с горделивостью, напрашиваясь на ласку. Его это так расслабляет, что он откидывается на стуле, удобно примостив телефон на бедре, запрокидывает голову чуть вверх, упираясь затылком в мягкую спинку кресла и сглатывает, отчего кадык медленно скользит вниз-вверх, притягивая чужой взгляд. Прямо сейчас ему хорошо. Он даже не пытается подобрать лучший ракурс — хотя для Димы всё, разумеется, самое лучшее. Просто в эту секунду он вовсе не задумывается об этом, о том, как выглядит в чужих глазах, и лишь с увлечением рассказывает, как показала себя команда с Отто во главе, жалуется на чиновников, шутит, заставляя Диму смеяться в ладошку — потому что шутки не самые добрые, а Диме неловко, что это правда смешит его в подаче Августа. Минуты тянулись долго, но Август не хотел распаляться на монологи о своей работе — с Димой можно поговорить и о чём-то более интересном, чем очередной светский раут. Дима подал голос: — Ты большой умница, я горжусь тобой. Хольт довольно покачал головой с игривой улыбкой, принимая чужое восхищение с лёгкостью и довольством. Но ему всё ещё не давал покоя вид Димы. — Ты замёрз? Укутался в одеяло. И Дима тут же завозился, пряча холодные ступни под колючую ткань пледа, хотя Август не мог бы этого видеть. Он только кивнул, слушая неловкое оправдание, и отвернулся, отчего камера отобразила его словно бы мраморный профиль, и так красиво смотрелся его длинный нос в полумраке, что Диме хотелось бы провести по его лёгкому изгибу, проследить контур лица одними кончиками пальцев, зарисовать, запомнить, почувствовать. Дима, скользнув взглядом по неотразимому лицу из фарфора, также отвернулся чуть в сторону, немного стушевавшись от собственного лепета. Хотелось снова вызвать улыбку на родном лице, зажечь искру в усталых глазах. — Мне холодно без тебя. Слова Димы попали Августу под дых, и он сразу обернулся, желая встретиться взглядом, но не находя его в ответ. Несмотря на это, Август улыбнулся. Печаль, поселившаяся в животе, немного рассеялась и больше не тяготила его. Август говорил слова в ответ, наблюдая, как преображается Дима прямо на глазах, как цветок, за которым ухаживают, его любопытная ищейка, о которой заботятся. Только после его слов Дима поднял глаза на экран, словно не до конца веря, что Август уже завтра вечером будет ждать его у них дома. Ему вообще до сих пор слабо верилось, что они, как обыкновенная пара, живут вместе. Если это можно так назвать, ведь на ночёвки их совместный быт давно перестал походить. — Доброй ночи, ангелочек. Надеюсь, у тебя будет спокойный сон. Август прощался немного неуклюже, пытаясь подобрать такие слова, которые помогли бы Диме хоть самую малость согреться сквозь расстояние. Это протянутая для рукопожатия, а не привычного лёгкого поцелуя, ладонь, и Дима, не колеблясь, пожимает её в ответ, отвечая тем же. — Не засиживайся допоздна, если можешь. Я знаю, как ты любишь перерабатывать, — Дима сонно щурится, улыбаясь одними глазами, и Август отправляет его спать, не пытаясь перечить его словам. Хочется лишь прижаться к чужой макушке губами, обнять со спины, лёжа на кровати, да Август согласен даже на неудобный промятый диван в тесной Диминой квартирке. Только бы чувствовать под руками живое трепещущее сердце, бьющееся прямо ему в ладонь. Август некоторое время полюбовался фотографией Димы на заставке в мессенджере и отложил телефон в сторону, устало потирая лицо. Несмотря на довольно спокойный, тихий диалог, в сон его не потянуло, и он, как Дима и полагал, в очередной раз воспользовался своей бессонницей, чтобы работать. Ему поступали бесконечные отчёты, за которыми он хотел провести пару часов и выпить чашку холодного чая. Но от бессмысленного потока мыслей и жара в груди его спасло сообщение, на которое Август моментально отправил ответ, без возможности скрыть улыбку от себя самого. Август принял холодный душ, спасаясь от душащего тепла, и нырнул в прохладную постель, где шёлковые простыни приятно холодили кожу. Бессонница всё же не оставила его, продолжая прожигать мозг изнутри. Сон и явь, фантазии и мысли переплетались, создавая суматоху в его сознании. И Август осознал себя лишь утром, когда распахнул глаза, замечая в оставленной им же щели между шторами луч света. Позвоночник послал заряд лишь через несколько минут, но в этот раз он, немного потерянный, собирая себя по частям, не тонул в аду собственного тела, лишь чуть дёрнувшись от привычной боли. Он поднялся на ноги и набросил халат, потягиваясь. Хрустнул шеей, разгоняя ток по всему телу. Утренняя рутина — признак того, что он всё ещё жив и способен менять мир. Спустя час и одну чашку кофе он уже гонял подчинённых, кому-то даже бросив небрежное «Time is money!», когда оказалось, что один из нерасторопных миньонов не подготовил нужный прямо сейчас мистеру Хольту отчёт. Уж слишком у него хорошее настроение было с утра, раз обошлось без угроз и тихих приказов, разящих страшнее любого крика. Это настораживало не меньше. В последний раз прощаясь с первыми лицами Италии, Август блистал в своём любимом белом костюме — уж ничего он не мог поделать со своей любовью выделяться даже среди «звёзд». Всегда было Солнце, которое днём затмит их всех, не давая пробиться к желанной Земле и чужому блеску, не говоря уже о… тепле. Август был рад оставить жгучий Рим и вернуться в прохладу Петербурга. Уже через несколько часов он увидит Диму. Очередной перелёт проходил с некоторыми осложнениями ввиду здоровья же Августа. Скрипя зубами, он всё же заставил себя откинуть всяческие неудобства и сосредоточиться на том, что он так бездумно перекинул на себя в настоящем — на проверке отчётов, заброшенных вчера по лени и нежеланию. В последнее время он слишком расслабился, самодисциплина перестала быть такой жёсткой и, отбрасывая внутреннее недовольство, которое навязывала ему более свободолюбивая часть себя, он отдал приказ скорректировать собственную вечную диету и наладить более организованный режим тренировок, а не как он действовал в последние месяцы — как придётся, по избытку тока в позвоночнике. Лучше уж вернуться к проверенному годами плану. Пообещал себе не отходить от плана ни на шаг, слишком он себя запустил, слишком ослабил контроль. И Август знал причину. Проблема лишь в том, что он не был способен даже разозлиться на тот факт, что Дима, влившись в его жизнь, стал той точкой отсчёта, когда вечный лёд начал не просто таять, но и менять свою форму. Август сам позволил этому случиться. Но неспособность найти в себе рычаг и энергию на эту злость удивляла. Он как будто обратился к засохшему источнику воды. И всё же нужно держать себя в узде. В этом было его глубокое противоречие — Август стремился попробовать от жизни всё, позволять себе всё, чувствовать удовольствие от каждой утекающей сквозь пальцы секунды, и в то же время выстроить, как инженер, чёткий план и следовать ему безукоризненно. Может, ему не будет так хорошо, как могло бы, но чётким графиком он может выгрызть себе ещё несколько месяцев жизни. Жизни вместе с Димой. А с ним он ценил каждый момент. Даже во время ссоры или спора. Усилием воли Август сосредоточился на документах, стараясь не допускать светлые мысли о светлой макушке на поверхность своего сознания. Дима глубоко и надёжно спрятан. Самолёт приземлился, и Август снова ожил. В очередной раз меняя транспорт, он на секунду осёкся — по местному времени сейчас всего четыре часа дня, Дима должен быть на работе. Это сбило его с толку, ведь он совсем забыл об этом досадном факте. Пытаясь убедить себя, что он не разочарован, пишет сообщение ему, спрашивая, когда тот освободится и можно ли за ним заехать — Августу не терпелось его увидеть. «Я взял сегодня выходной. Мы могли бы встретиться и сейчас, если ты не устал?», — пришёл ответ. Устать от Димы? Ни за что на свете. Не успел Август согласно ответить, как ему вдогонку пришло ещё одно сообщение: «Только я не дома, а на квартире», — и рядом смайлик показывающей язык собаки. Август отдал короткий приказ водителю, меняя свой пункт назначения на маленькую квартирку Дубина. Повертел телефон в руках, отложил. Улыбнулся собственному отражению в окне. Скоро он будет дома… где бы ни был этот дом, даже в скромной Диминой комнате. Очнулся Август только когда водитель остановился напротив серого подъезда. Сам не заметив, что уснул, он ещё пару раз сонно моргнул и потёр лицо рукой. Чёрт. Дверь ему открыл всё тот же водитель, но Хольт продолжал сидеть, не решаясь сделать и шаг из машины наружу. Только теперь он чувствовал, что потерял почву под ногами, словно находился в вечном полёте, неспособный коснуться земли. В невесомости, в неуверенности. Хольт и неуверенность? Август нахмурился и только на этой мысли поднялся на ноги, как тут же в лицо его подул ветер, встречая долгожданного гостя. Пряди волос, всегда непробиваемо уложенные, сегодня были в лёгком беспорядке, отчего вились мягкие кудри, спадающие ему на лоб. Ветер их заботливо уложил, создавая природный хаос на голове. Август не возражал. Он и вовсе не думал об этом, приросши ногами к земле. Как странно, сначала он не может почувствовать твердь под ногами, а затем не способен не то, что взлететь — и шагу ступить. Август, словно древнегреческая статуя, стоял, ошеломлённо глядя на неприметный подъезд хрущёвки, и в ужасе думал о том, что забыл… забыл купить цветы. И мир уходил из-под ног. Он ведь шёл мириться, да и не видел любимого, кажется, несколько вечностей, и так оплошал. Конечно, достать цветы дело нескольких минут, но ведь он даже не вспомнил о них за всю поездку от аэропорта до неприметного района Петербурга. Хольт сдержался, чтобы не выругаться сквозь зубы, вместо этого нетвёрдой рукой ввёл номер квартиры Димы в домофон и нажал кнопку вызова. Будь что будет. Ему ответил немного хриплый, но до боли родной голос, отзывающийся где-то под рёбрами. Ответил на простое русское «Да?» растерянным «Это я», которому научился от Димы же, словно он — само собой разумеющееся, так просто и легко просящееся к чужой двери, словно он свой, принятый, незаменимый и легко узнаваемый по голосу через давно устаревшее устройство, искажающее волну голоса. Но дверь с коротким пиликаньем открылась, и Август потянул на себя массивную ручку, удивляясь, как в первый раз, необоснованной тяжести двери. Подниматься по ступенькам на третий этаж без всякого лифта Август не брезговал, восприняв это как отсрочку к встрече. «You cannot make up for the lost time», — сказал бы Август. «Перед смертью не надышишься», — сказал бы Дима. Август бы с ним не согласился, ведь Дима так не был похож на какое-либо подобие смерти. Ежедневная боль, ток, убивающий организм, но дающий мышцам работать, вот, что можно назвать ходячей смертью. Но не сияющее во тьме Солнце, дарящее своё тепло и касающееся лучиками его тени. Дима не смерть, Дима воздух, который наполняет лёгкие Августа. Иногда воздух загрязняется, и дышать тяжелее, но разве в этом есть его вина? Всё дело в тех, кто его отравляет. Это моя вина. Август шагает по ступеням вверх, и стук его каблуков эхом отдаётся о плитку пола, фоновым шумом врываясь в мысли, отскакивая от стен сознания и звуча в нём вновь, уже искажённо. Всё спуталось. Август остановился напротив знакомой двери. Ему довелось побывать здесь пару раз, но очень скоро Дима переехал к нему. Он ведь переехал, да? Почему же сейчас он здесь, а не дома? У них дома… Август обвёл взглядом отошедшую в разных местах и неровно нанесённую краску на стенах. По углам некоторых серых плиток на полу каким-то образом образовались сколы. Дверь же перед ним была на удивление блестящая, манящая к себе. Августу хотелось увидеть за ней островок спокойствия и гармонии, но страшно было обнаружить тянущее во мрак уныние. Он накручивал себя, пытаясь приписать те черты, каких у этого места и в помине не было. Может быть, у двери справа или на соседней лестничной клетке. Но не у этой. И Август протянул твёрдую руку, открывая незапертую дверь. Стоило ему переступить порог, как он тут же уткнулся, почти впечатываясь, в Диму, замотанного в тот же плед, что и вчера. Дубин моргнул и сделал шаг назад, впуская гостя. — Привет. Август делает шаг вперёд, не вспоминая, что в России не принято ходить по дому в обуви. — Привет, — отзывается Август. Они несколько секунд смотрят друг на друга, и Дима сжимает край пледа, словно бы не зная, убрать его, чтобы прильнуть в долгожданные объятия, или зарыться в него глубже, создавая между ними ещё один слой. — Ты… ты мне не ответил на сообщение, я не ждал тебя, — моргает Дима, опуская взгляд куда-то в ноги Августу. — Сейчас, в смысле, — уточняет он, чуть хмурясь на свои же слова. Август молча кивает, впитывая каждую мелочь, какую успевает заметить на чужом лице и в общей фигуре. Дима немного помятый, взъерошенный, но одет в джинсы, а не привычные домашние удобные штаны. Видимо, всё же выходил сегодня на улицу. Волосы его забавно примяты, хочется зарыться в них пальцами, приласкать, расчесать, укладывая в приличный вид. Ещё мгновение посмотрев, Август решил, что ему нравится и так. — Ты проходи, не стой в дверях, — махнул ему Дима, сам уходя куда-то вглубь квартиры из узкого коридорчика. — Будешь чаю? — раздаётся приглушённый голос, шорох картонных коробочек. Август всё же разувается, натыкаясь взглядом на тапочки с мордочками собачек, которые Дима купил специально для него после первых посиделок в его квартире. Август ныряет в них ногами. Мягко и тепло. Август улыбнулся, ступая вслед за Димой. Тревога потихоньку отпускала, заставляя сердце биться размеренно. Когда Август зашёл на крохотную кухню с угловатым диванчиком вместо стульев, пледа на плечах Димы уже не было, и он стоял спиной к нему, переминаясь с ноги на ногу. — Я тебе… купил маленький подарок, — Дима обернулся к нему, опираясь бёдрами о столешницу. Он смотрел безмятежно, но будто виновато, словно не был уверен, что Августу понравится. В руках у Димы были цветы. Нежные, с голубым отливом веточки гипсофилы. А на столе стоял высокий стакан, заменяющий вазу, с только-только набранной водой. Август по инерции сделал ещё один шаг вперёд. — Это мне? — на выдохе, глухо спросил Август, растерявшись, но послушно протянул руки к Диме, чтобы тот бережно вложил ему в руки хрупкий букет, на мгновение задержав касание на руках Августа, чтобы сжать его пальцы в своих, поймать беглую искорку между ними. Август прикрыл глаза, впитывая в себя это приятное давление, посылающее прохладу прикосновения. Каждая точка на теле, которой касался Дима, становилась оголённым проводом, сверхчувствительной. Дима убрал руки. Август прижал цветы к груди, потянул носом, вдыхая едва заметный запах. Любовно притронулся большим пальцем к паре маленьких цветочков — руки желали дарить ласку чему-то или кому-то красивому. Дима качнулся с пятки на носок, наблюдая за ним. — Это... очень красиво. Спасибо. Мне раньше никто не дарил цветов, — Август растерял всё своё красноречие и спесь, перевёл взгляд на более красивый цветок, зардевшийся перед ним лёгким румянцем. Дима с долей неловкости кивнул ему, сжал своей рукой другую руку, не складывая в замок, но желая их куда-то деть, чтобы не начать привычно искать себе место где-то у чужого тела, разделяя одно личное пространство на двоих. Август как-то заторможенно развернулся, чтобы поставить цветы в импровизированную вазу. Россыпь цветов смотрелась лучше самых дорогих букетов, какие Август дарил Диме когда-либо. Что-то в груди заныло, потянув вниз. Снова вернулся к Диме, сокращая расстояние. Тот смотрел куда-то мимо его плеча, нарочно не встречаясь взглядом, словно теперь этого было слишком много. Дима кивнул, принимая благодарность, и лишь сильнее отклонился к столешнице, перекрывая сам себе пути отступления. Август притягивал своим жаром, Диме хотелось примагнититься к нему, но он сдерживал себя. Август же напротив прильнул ближе, медленно, нигде не соприкасаясь, но стоя непозволительно близко, заставил Диму разомкнуть руки и чуть завести их назад, чтобы дать себе ещё одну — две — точки равновесия, и не упасть ни в чужие руки, ни на стол. Август потянулся кончиками пальцев к его лицу. С таким вниманием и мольбой он вглядывался в чужие глаза, которые не смотрели в ответ пронзительным синим взглядом, что Август не оставил Диме иного варианта, как утолить его страдание. Август коснулся его щёк одними подушечками пальцев, и Дима бездумно прикрыл глаза, словно чувствуя прикосновения нежнейших лепестков к щекам, пока он лежит в поле, а ветер поёт ему тихую песню, покачивая невысокие травы. Словно он лежал в летнем жарком поле, а травинки ласкали его лицо. Иногда попадались колючие — лёгкие колкие заряды, но оцарапать лицо ради этой ласки было не жалко. Дима прерывисто выдохнул, чувствуя незримый ток, ласкающий его кожу, любовно движущийся по его скулам. Только тока никакого не было, Август был удивительно безмятежен. Дима сам по себе ощущал это невыносимо приятное и безжалостное покалывание нервов. Он сам — проводник для всякого тока, какой способен производить Август, как реальный, так и ощутимый лишь меж ними двумя. Август ласково обвёл пальцами контур дорогого сердцу лица, не выпуская, но в любой момент давая возможность отстраниться. — Спасибо, — выдохнул он снова, склоняясь к родным губам. Дима замер, погружаясь в туманное марево чужой близости, приглашающе, согласно приоткрыл губы, но пальцы Августа пошли гулять дальше к его волосам, обнимая затылок, и губы, чьё законное место было на его губах, двинулись выше, чтобы надолго коснуться его лба. Дима не двинулся, чувствуя тёплые губы на себе. Замер вместе с Августом, боясь потревожить хрупкий момент, разбить точку их соприкосновения. Только Август отстранился сам, оставляя тепло на месте поцелуя. Диме пришла шальная мысль, что его поцеловало Солнце. Август думает, что целует живой свет. Дима открывает глаза, забыв, как зажмурился. Август всё ещё смотрит прямо на него, держа его лицо в своих руках. Руки Димы во время поцелуя скользнули к чужим предплечьям, замыкаясь на нём. Озадаченно моргнув, Дубин рвано выдохнул и втянул нижнюю губу, словно спрашивал: «Что, мои губы не стоят твоего внимания?», но вместо того, чтобы поддаваться тоске, потянулся вверх, чувствуя, как в бедро неприятно упирается угол столешницы. Дима позволил себе заглянуть в томящиеся глаза напротив и сам, неторопливо, растягивая момент, накрыл чужие губы своими. Несколько секунд — пара движений губ навстречу, как ожидание долгой встречи. Дима прошёлся языком по губам Августа, лизнул их, желая чувствовать его вкус, но тут же убрал язык, не давая чужому телу и воображению распалиться, чмокнул в край губ, коснувшись носом носа, чем дезориентировал Августа, заставляя лёгкую искру побежать по рукам, как мурашки, а голову опустеть. Волосы Димы встали дыбом. Он отстранился от губ Августа, руки соскользнули с предплечий по швам, и Август, доведя касание от затылка к вискам, по щекам, и до шеи, также убрал руки. — Пожалуйста. Что-то в лице Димы неуловимо поменялось, и пусть Август ещё не до конца знал азбуку эмоций своего дорогого, он не мог не отметить расслабившиеся плечи и руки. В последний раз они были слишком напряжены, словно на рефлексах готовые нанести удар, — Август оборвал эту мысль. Нет, это лишь фигурально. Дима бы никогда даже руку в кулак не сжал рядом с важным себе человеком, гневаясь, но всё же царапки, как и любой котёнок, оставлял. Иногда слишком глубокие, но не Августу его судить. Август наблюдал, как Дима развернулся обратно к столешнице, переводя сбившееся дыхание, и сам вернулся к диванчику нехитрой конструкции, усаживаясь на место, которое успел назвать своим — ему открывался прекрасный вид на улицу Петербурга в неплохо обустроенный для детей двор. Он видел дверь, ведущую из кухни в узкий коридор к другой комнате — всё же хотелось держать входы и выходы на периферии зрения, уж это невозвратно вытравить из головы было невозможно — и, разумеется, обворожительный вид на спину Димы и ниже, склонённого над парой банок с чаем. Домашняя футболка натянулась от наклона, очерчивая крепкие мышцы, острые лопатки. Как же Августу хотелось провести по его спине, увидеть, как она выгнется от сильных прикосновений, не послушно податливая, а оказывающая сопротивление, не сдающаяся в руки победителю. Хотелось прижаться к этой спине грудью и заключить в объятия, накрыть руки, ловко насыпающие травы и заварку из прозрачных баночек в небольшой чайник, и сжать их. Хотелось чувствовать живое тело рядом с собственным, ощущать биение его сердца, его жизнь и вдыхать её до одури. Но Август прикасался только взглядами, лаская только мысленно. Дима же, напевая давно забытый мотив песни себе под нос, успел вскипятить чайник и подготовить чашки, а когда вода закипела — залил подаренный сестрой заварочный чай кипятком, вдыхая тонкий запах душицы и более резкий — мяты. — Ты не голоден? — спросил Дима, не поворачиваясь. Август махнул рукой, всё сильнее расслабляясь. — Nee, я сыт. Дима обернулся через плечо, недоверчиво хмыкая. — Поел в самолёте? — уточняет он, уже зная, какой получит ответ. Август не лукавил. — Выпил кофе. Дима даже не цокнул, не вздохнул тяжело, сдерживая рвущееся осуждение, скрывающее беспокойство. Он просто кивнул и открыл холодильник, сканируя его содержимое. Через пару минут перед Августом уже стояла тарелка с гречкой и парой котлет. Он бы сказал «дёшево и сердито», но тут гречка в рот не лезла, не то, что слова. — Конечно, не шедевр кулинарии, но чем богаты, — смущённо пожал плечами Дима. — Поешь хоть немного. Сейчас чай как раз заварится. Август тянется к еде, чтобы хотя бы ради Димы съесть пару ложек. Ему, на удивление, нравится, и он с неожиданным аппетитом принимается за еду, медленно, с грацией, соблюдая этикет, выверенными движениями пробует уже знакомую гречку. Прикрывает глаза от удовольствия. И нужны ли все эти дорогие рестораны, когда есть простое, сделано с любовью блюдо от драгоценнейшего человека? Дима замирает, глядя на Августа без всякой мысли в голове. Вернее, мысли есть, но они все свились вокруг одного солнечного имени. Дима хотел бы подпереть щёку ладонью, уперевшись локтем в стол, сидеть напротив Августа и просто смотреть, как тот ест, но вместо этого он лишь на несколько секунд зависает, встретившись с ним взглядами, а затем возвращается к заваривающемуся чайнику. Август глядит украдкой. Через несколько минут Дима ставит на стол две чашки, исходящие паром. Дима крутит одну чашку за ручку ловко, поворачивая её так, чтобы Август с удобством мог её взять, не делая неудобного движения запястьем, что и умиляет, и приводит в замешательство, заставляя мысли запинаться друг об друга. Вместо этого Август перехватывает пальцы Димы на своей чашке и мягко гладит, благодарно сжимая. Как же ему нравится пускать мельчайшую искорку в момент сжатия прямо в Димины пальцы, чтобы она щекоткой прошлась по его руке. Дима рефлекторно чуть дёрнул ладонью, скорее от сокращения мышц, чем от боли, а затем перехватил чужие пальцы сам, стараясь не перевернуть горячий напиток, и, бросив пылкий, дурманящий взгляд, поднёс тонкие, аккуратные и просто-напросто божественные пальцы Августа к своим губам, оставляя на них не менее искрящиеся поцелуи. Август чувствовал, как его позвоночник загудел сильнее, заурчал, как кот, и щёки его, неожиданно для себя самого, опалило светло-розовым румянцем. — О, я наконец понимаю, почему ты всегда так делаешь, — говорит Дима, не смеясь, но улыбаясь, и эта улыбка была способна обогреть весь мир. — Sunshine, ты нарываешься, — низким голосом сказал он, словно угрожая, но Дима слышал нотки покалывающего возбуждения, смешанного с густой горечью досады. — Вполне вероятно, — Дима склонил голову, отводя взгляд в стол, и как-то растерянно улыбнулся, что Августу хотелось сцеловать его улыбку. — Прости, — добавляет он, и Август не уверен, что в его словах отсутствует подтекст минувшей встречи, и всё же кивает головой, с жалостью отпуская димину руку. Не время. Дубин тут же обхватывает кружку, грея руки, и Август мгновение завидует ей, зная, как Диме хочется к чему-то, а лучше к кому-то, прикоснуться, сжать в руках, застыть и не двигаться, просто скрепляясь клетками тела. Дима отпил горячего напитка, пронизывающего насквозь. Руки покалывало от тепла, но его было недостаточно, всё это было не то. У Августа руки теплее чая и согревают приятнее, так нежно скользя вдоль вен самыми кончиками длинных пальцев, словно превращая вены в горящие огнём реки, гонящие кровь по телу. Не сейчас. — Прощаю, — просто говорит Август, не пытаясь сдержать слово, рвущееся с языка так правильно и необходимо. Они помолчали, вместе раздумывая над тем, что им делать дальше. Август отложил тарелку в сторону и медленно потягивал чай, периодически вглядываясь в чаинки на дне стакана, желая прочитать в ней ответы на свои вопросы и развеять сомнения. Но это были только листья чая, сложенные в разные узоры. Хотя в одном углу Август разглядел мордочку собаки, но стоило поднести чашку к губам, пригубив, как рисунок распался, преображаясь в новый. — У меня нет для тебя подарка, — с досадой говорит Хольт, прикрывшись чашкой. Дима удивлённо вскидывает брови. — А разве это обязательный пункт, чтобы приехать ко мне? — он скрывает улыбку за ладонью. Август под столом касается его ноги своей — не пинает, но гладит вдоль голени стопой, выражая недовольство. — Я хотел приятно удивить. — Мне достаточно тебя, — просто говорит Дима, пожимая плечами. Словно это само собой разумеющееся. У Августа не укладывается в голове. Да, конечно, Дима не материалист, и всё же он достаточно умный и прагматичный. Они молчат, давая себе перерыв перед совместным прыжком в бездну. Каждый пьёт чай и скользит взглядом по другому, но не решается заглянуть в глаза. Дима ждёт. Дима знает, что Августу нужно время, и как только он будет готов, то скажет. — Нам нужно поговорить? — говорит Август, отставляя полупустую чашку в сторону, и барабанит по столу пальцами, не скрывая своей тревоги. Голос под конец фразы тянется вверх, отчего слова обретают форму вопроса. Август прочищает горло, досадливо морщась от своей оплошности, но не стыдясь. Перед Димой нестрашно показаться неидеальным, дать ему увидеть свои причуды или свою несостоятельность в каких-то вопросах. — Думаю, да. Дима тянет свои руки к рукам Августа, и тот непонимающе протягивает свои ему. С тёплой улыбкой, в которой не было и намёка на насмешку от чужого непонимания, Дима накрывает его руки своими, сжимает, ведёт дальше по предплечьям. Август озадаченно отражает его действия. Как они смешно, должно быть, смотрятся со стороны: сидят напротив друг друга за маленьким кухонным столиком, и не просто держат друг друга за руки, а цепляются, соприкасаются предплечьями. Август достаёт пальцами до Диминых локтей и старается обхватить их пальцами, хотя в кольцо, разумеется, взять не получается. Такой контакт опьяняет. Август делил постель с разными людьми, жал руки сотням, целовал десятки ладоней, флиртуя, бережно сжимая чужую ладонь, ласкал чужие плечи, скользя губами и пальцами. Но никогда ещё он не смотрел в глаза напротив, не замечая бликов от очков, так, чтобы чужие пальцы касались через рубашку, и он сам ощущал фантомные разряды, пронзающие мышцы. Какая большая территория соприкосновения друг с другом. Август не краснеет, он ведь тот, кто сам всегда заставляет краснеть других, Диму. Но прямо сейчас он себе кажется растерянно-смущённым и, сминая пальцами Димину кофту, смотрит, смотрит, давая понять одним изгибом бровей, что ему нужна его помощь. И Дима, его умный Дима, конечно, не просто шагает навстречу, а подхватывает на руки. Август не чувствует землю ногами, но доверяет и чувствует, как летит. Летит над пропастью, с крыши, срывается с дерева, а его подхватывают, его всегда успевают подхватить перед падением тёплые руки. Августу не нужно стоять на ногах, чтобы иметь опору, как уверенность в себе. Ему достаточно видеть голубые глаза, слышать тихий шёпот, срывающийся с губ. Диме не нужно кричать, чтобы его услышали. Август прочитает по губам. — Мой дорогой Август… Я не знаю, какие слова могут передать тебе то, что мне хочется выразить. Видимо, русского языка мне недостаточно. Просто знай: то, что случилось, пускай, оставило на нас обоих свой след, но никоим образом не заставило меня хоть на секунду задуматься о том, чтобы отказаться от тебя. От нас. — Дима делает паузу, собираясь с мыслями. Август внимательно вглядывается в то, как он облизывает губы, явно волнуясь, словно от этого зависит сама жизнь. — Мы с тобой не ссорились раньше, и я понятия не имею, как себя вести, хочешь ли ты, чтобы я оставил тебя на какое-то время, или ты хочешь довести конфликт до конца здесь и сейчас, или, — он обрывает себя, жмурясь, качает головой. — Мне было не по себе так оставлять тебя, быть в подвешенном состоянии несколько дней. Мучительно, — выдыхает, чуть сгорбив плечи. — Прости, что ушёл тогда, — говорит твёрдо и замолкает. Ждёт ответа. Август смотрит на него, и Диме хочется улыбнуться от того, как мило тот не понимает, что ему говорить, но клокочущее чувство внутри не даёт улыбке выйти спокойной, она дрожит. — Я прощаю тебя, — слова на языке ощущаются странно, Август не уверен, что ощущал подобие обиды на Диму. Он ведь сам во всём виноват. Как и всегда. И всё же тугой узел в груди ослабляется. Сквозь пальцы бьётся искра облегчения, но Дима не сводит взгляд с лица Августа, и руки его тоже не сводит. — Мне сложно справляться со своими эмоциями, когда я теряю контроль, я могу тебя сильно ранить, — осторожно начинает он, и Дима вдыхает, намереваясь его прервать и уверить, что это не так, но Август его пресекает. — Дима, послушай меня. Пожалуйста. Речь не просто о сильном ударе током. Это смертельно опасно. Поверь моему опыту, — последние слова выходят глухими, плечи Августа поникли, словно он готовится к тому, что Дима тут же встанет и сбежит от него. — Не нарочно, но такое случалось. Дима не сбегает, Дима слушает его. А Август истерично думает о том, что ему проще признаться в том, что его позвоночник убивал и убивает не только его самого, чем попросить прощения в ответ. Он ведь Август ван дер Хольт, — первая собственная мысль, — он не просит прощения. Внутренний голос внутри как-то насмешливо растоптал эту мысль, без сожалений, даже с радостью. Он ведь Август ван дер Хольт. Он достаточно храбр для того, чтобы попросить прощения у любимого человека. — Het spijt me. Прости меня. Оглушающая тишина. Прерывистый выдох. Это он сам или Дима? Шорох ткани, руки лишаются тепла чужих ладоней. Дима встаёт, в глазах Августа сквозит беспомощность. Он уходит? Не уходи. Побудь ещё со мной. Хоть минуту, если уходишь насовсем. Дубин обходит стол и встаёт рядом с Августом сбоку, отчего тому приходится задрать голову вверх. Какой Дима красивый. С этого ракурса так красиво выделяется его ямочка на подбородке, и родинки на шее сразу бросаются в глаза — россыпь звёзд по молочной коже. Август не замечает, что Дима пытается поймать его взгляд, пока тот не смеётся, как лучики Солнца, скользящие по лицу тёплым весенним утром, играя, и у Августа так щемит в груди, что он поднимает голову выше, отчего внезапный поцелуй попадает не в макушку, а в лоб. Август замирает, зажмурившись. Вот бы остаться в таком положении навсегда, ощущать подступающее к горлу постыдное рыдание, но не бояться его рядом с Димой, чувствовать тело другого в миллиметрах от своего. Просто чувствовать. Напряжение между ними не наэлектризованное, Август ощущает удивительное спокойствие, разлившееся прохладной волной от чужих губ прямо по его телу, сквозь позвоночник, сквозь сосуды, сквозь разделяющие их чёртовы молекулы. Август не выдержал щемящей нежности, когда Дима обхватил его лицо двумя ладонями и склонился ниже, опаляя ухо горячим шёпотом: — Конечно, я прощаю тебя, моя любовь. Август просяще тянет Диму на себя, и ему кажется, что он рычит с каким-то животным отчаянием, когда на самом деле Дима слышит поскуливание побитого раненого оленёнка и помогает усадить себя на чужие колени, больно утыкаясь коленками в грубую обивку дивана позади Августа. Лица его из рук не выпускает, хотя Хольт и прячет лицо на чужой — на родной, на безудержно родной — груди. Дима даёт ему возможность спрятаться внутрь себя самого. Гладит его по упрямым прядкам волос, всегда выбивающимся из стройного порядка идеальной укладки, сейчас вьющихся в прелестные колечки вокруг его пальцев. — Тише, тише, moonlight. Пойдём я тебя в постель уложу. Ты поди устал с дороги. Август отрицательно потёрся носом о его грудь, сильнее сжимая бока. Искры из-под пальцев щекотали рёбра, но Диме нравилось чувствовать это уверенное тёплое давление ладоней. — Не хочешь? — шепчет Дима и склоняет голову к чужой макушке, щекой в неё упираясь. Так хорошо. Боже, как же он скучал. — Не уходи никугда, — бормочет Август, и голос его дрожью распространяется по всему телу Димы. Тот вопросительно хмыкает. Август сопит. — Никуда. Никогда. Я не… чёрт, Дима. Дима чувствует на своей кофте странную влагу, и сердце пронзает уколом понимания. — Август, ты плачешь? Август молчит. Август сильный. Он умеет бороться. Он противостоит собственным эмоциям. Он контролирует свои эмоции, а не они его, он… — Да, — сдавленный голос. Дима крепче обнимает его, не смеётся над ним, но утешает одним своим присутствием. — Пойдём в постель, — говорит он коротко и поднимается на ноги с чужих бёдер, тянет за собой не сопротивляющегося Августа, который не пытается спрятать блестящие глаза. Сами не замечают, как добираются до расправленного дивана — Дима почти весь день провёл на нём, ощущая тупую слабость от постоянной погони куда-то, видимо, не только физической. Дима садится и тянет Августа на себя, тот смазано улыбается от того, что они так быстро поменялись местами, но садится рядом, закидывает ноги на чужие бёдра, вытягивая их вдоль дивана, и полубоком пристраивается рядом, головой на грудь Димы. Слушает сердце. Вот оно, стучит, как и раньше, лишь на мгновение сбившись с ритма, когда Август целует его в грудь, без сил для того, чтобы дотянуться выше, к губам. — Я не хочу спать, — почти капризно говорит Хольт. — Я хочу говорить с тобой, — Дима не видит, но представляет эти глаза, полные не взрослой, а такой детской обидой, когда мама пытается уложить сына спать, а тот с упоением играет в игрушки. — Хорошо, давай разговаривать, — Дима даже не пытается возразить. Август втянул прохладный воздух, чувствуя, как ему в очередной раз становится спокойнее от такой обыкновенной близости. — Я тебя люблю, — как-то… жалобно пробормотал Август. — Ты ж мой котёнок, — Дима не сдержал радостный смешок, на который Август тут же показался из своего «убежища», поднимая недовольный взгляд вверх. Дима с срывающимся с губ смешком склоняется, целует в кончик носа, отчего взгляд Августа мгновение мечется в смущении, и он с жалобным мяуканьем зарывается носом обратно в чужую рубашку. — Я тоже тебя люблю, — говорит Дима ему в волосы. — Ты себе даже представить не можешь, как сильно. Август молчит, Дима задумчиво гладит его по волосам, продолжая говорить. Он только чувствует, что горячее дыхание у солнечного сплетение замерло в каком-то ожидании и неожиданной робости. — Ты изменил всё, врос в каждую клетку тела. Рядом с тобой я чувствую себя… собой, —Дима говорит не стесняясь, но слова звучат так, словно он сам чувствует, что говорит слишком возвышенно, почти неестественно. Но Дима любил такие речи, пускай они и казались излишне помпезными и по-романтичному глупые. — Ты в моих лёгких, в моих почках, сердце, глазах, душе… ты просто не вмещаешься в меня, потому что ты всюду, мне хочется тебя обнять всем своим существом. Ты… ты незаменим. Август, ты не кислород, ты лёгкие, из-за которых я могу дышать. Люблю тебя. Август тянется Диму поцеловать, но тот отворачивает лицо, не поддаваясь желанию, отчего губы мажут по скуле. Август приподнимается, держась за его плечи и смотрит как-то побито, не понимая, почему его отвергли сейчас, после всех этих красивых и важных слов. Август в этот момент забыл все языки, какие знал, и только с вызовом смотрел, сжимая чужие плечи пальцами, совсем не думая о выбросах тока. Только Дима и непонимание, отражающееся в собственных глазах, почему его отвергают. — Дима… — на полувдохе начинает Август, но его прерывают. — Подожди, подожди, это ещё не всё. Послушаешь меня? — Дима говорит твёрдо, решившись на что-то, и Август хотел бы возразить, но… — Пожалуйста. — И Август снова сдаётся, укладывается щекой на плечо и слушает, стараясь не обращать внимания на жар, который так стремительно распространялся по собственной шее и ключице. Хорошо, что Дима был рядом и дарил долгожданную прохладу. Его личный островок отдыха. — Так вот, — продолжает Дима, — я тебя люблю, и меня не беспокоит, что это может как-то… — он подбирает подходящее слово, чуть хмурясь. Август гладит его плечо, — …отрицательно повлиять на мою и твою жизнь, — Август мысленно исправляет его на «нашу» жизнь, но слушает с упоением, — но я не хочу ссориться с тобой. Я понимаю, что это неизбежно в любом случае, но мне важно, чтобы ты всегда мог услышать меня. А я тебя. Понимаешь? Наверное, иногда мне нужно время побыть одному, остыть, не быть так близко, — Дима ведёт кончиками пальцев по его лицу, — но и оставлять тебя невыносимо. Они молчат, каждый вслушиваясь в дыхание другого. Август хочет сказать и не может. Почему говорить жестокие слова, слова, развязывающие войны, намного проще, чем показать свою любовь? Дима учил его, что чувствовать — не слабость, но внутренний голос твердил иначе, проникая вглубь сознания. Только рядом с ним сидел сам Дима, а значит, Август бы не смог утонуть в глубинах своих мыслей. Окно было приоткрыто, и в дом долетали приглушённые звуки улицы. Дима услышал странный стук и взглянул на окошко, думая, что это застучал нежданный дождь. Но это была синица по ту сторону подоконника, клювиком усердно стучащая по окну. — Август, смотри, синичка! — Дима с радостными ямочками на щеках указал на окно. Август только непонимающе хлопал глазами, выглядывая неприметную птицу за окном. — Давай насыплем ей что-нибудь, пока не улетела. Хольту пришлось подняться на ноги, чтобы освободить Диму из плена своих рук и ног. Пока Дима возился с перловой крупой, имеющейся у него, что заставило голову Августа слегка закружиться — он обязан накормить Диму по-человечески, а не по-птичьи, желательно, сегодня. А то так и питается, одной гречкой и… перловкой. Ох уж эти русские. Август ходил за ним по пятам, наблюдая, как Дима ловко пересыпает крупу из полиэтиленового пакета в неглубокую миску, а затем возвращается в комнату тихо, чтобы не спугнуть птицу. Открыть окно оказывается маленьким испытанием, но Дубин вручает Августу мисочку и аккуратно приоткрывает его, пока Хольт смотрит беспомощно то на Диму, то на птицу, то на крупу в своих руках. — Иди сюда, — зовёт его Дима, и Август тут же отзывается. — Поставь сюда, подальше от неё, чтобы твоей руки не испугалась, медленно, вот так, — командует Дима, и Август слушается, выполняя команду так, словно от этого зависит жизнь маленькой пташки. Август поставил мисочку и убрал ладонь, неосознанно положив её на плечо Димы. Они наблюдали, как синица в пару прыжков добралась до корма и тут же принялась клевать зёрна, ни на мгновение не усомнившись в их пригодности как пищи. Август так засмотрелся на обычную птицу, что в реальность его вернул только прильнувший Дима, неуверенно, но непреодолимо отклонявшийся назад, чтобы спиной упереться в грудь Августа, а голову откинуть так, чтобы его макушка как раз оказалась под подбородком Хольта. Сердце Августа сделало сальто и вернулось к нему прямо в руки. Он также медленно и бережно обнял его со спины, ладони скрестив на груди, чтобы продолжать ощущать его сердцебиение. — Я тебя никогда больше не оставлю, — тихо говорит Август. — Я знаю. Августу хотелось бы думать, что он чувствует себя потерянным, но это не так. Под ногами его — земля, а в руках — живое сердце, что ценнее всего созданного им. — А если мы снова поссоримся? — почти по-детски звучит, но Август даже не морщится от своих слов. — Тогда мы обязательно помиримся. Дима кладёт свои руки поверх его, чуть задирает голову вверх, чтобы увидеть любимые глаза. Август сам тянется к нему, сжимает, тянет, нуждается. — По-мир-рим-ся, — повторяет Август по слогам, вспоминая о Риме, вспоминая о тяжёлых ночах, и бессилие накрывает его с головой, от чего его спасает только прикосновение родных рук. — А если я не знаю, как? Если… если я боюсь случайно сказать то, что ранит тебя, в порыве злости? Дима убирает свою руку с ладони Августа и в глазах того мелькает какой-то блеск тоски, но тут же пальцы Дубина оказываются на щеке Августа и бережно ведут по лицу. — Ты такой красивый, — говорит он, не обращая внимания на вопрос, словно нарочно. Или нарочно? — Ди-ма! — тянет Август. — Ну пожалуйста… — молит Хольт. Дима молчит, кусая внутреннюю сторону щеки, но тело его расслаблено, он не хочет сбежать от разговора, да и не в его это характере. — А ты тогда правда думал так, как сказал мне? — Нет. Я не хотел, я… — тут же начал оправдываться тот, но Дима ткнул его пальцем в щёку, заставляя замолчать. — Тише, тише. Я верю тебе. Дима всё же выворачивается из его рук и снова идёт на диван, уже забыв про накормленную птицу, которая доклёвывала зёрна. Выглядел он до сих пор устало. Август вновь пошёл за ним, сел напротив, но старался вглядываться в чужие глаза, искать в них ответ. — Меня не пугает сам факт нашей ссоры, это нормально. Но я не знаю, что мне… нам делать, когда это происходит, — ёмко говорит Дима, чуть нахмурившись, отчего на лбу отразилась одинокая неглубокая морщинка. — Давай… давай разговаривать? — неосознанно повторяет Август слова Димы, и морщинка на его лбу разглаживается. — Давай не терять связь на несколько дней, когда у нас с тобой так мало времени на двоих. — «Тридцать пять лет» висит над ними дамокловым мечом, но Дима не думает об этом, не сейчас. — Давай… останавливать друг друга, когда всё заходит слишком далеко? За мгновение до непоправимого. Август в запальчивости говорит и говорит, а Дима слушает его с улыбкой, только кивая и сжимая его руки в своих, когда нужда прикасаться пересилила его вновь. — Останови меня, когда я захочу сбежать от разговора, — раздаётся одновременное, миг тишины, и они тянутся друг к другу, как к Солнцу, чтобы скрепить обещание поцелуем. И узел в груди распадается на куски, оставляя после себя приятную прохладу чужих ладоней и пьянящий жар горячего дыхания. На следующий день Дима, разумеется, идёт на работу. А вечером его забирает Август, чтобы прогуляться по вечернему Петербургу перед тем, как накормить любимого лейтенанта здоровым ужином и вернуться домой, где к нежному букету гипсофил присоединились солнечные ромашки. Конец!