И я не променяю золото глаз твоих даже на все драгоценности мира

      Мастер-джедай Квай-Гон Джинн очнулся там же, где однажды умер — в руках своего падавана. Он узнал того сразу, несмотря на отсутствие падаванской косы, изменившийся облик и прошествие лет, которых, если судить по едва заметным морщинкам в уголках глаз и редкой проседи в бороде и висках, насчитывалось уже не меньше пятнадцати. Возраст украсил Оби-Вана. За время отсутствия мастера из очаровательного юноши с задорным нравом и мальчишеской улыбкой он вырос в сдержанного зрелого мужчину, чья красота перехватывала дыхание. Мужественность крепких, натренированных мышц его тела, в данный момент полностью обнаженного, покрытого шрамами и темно-рыжими волосками на груди, руках и паху, прекрасно сочеталась с деликатностью мягких черт лица, на котором тревога ожидания медленно, разглаживанием одной морщинки на лбу и между бровей за другой, уступала место облегчению и радости. Пожалуй, даже счастью, хоть Оби-Ван, которого Джинн знал и помнил, всегда старался держать излишне яркие эмоции в узде вне зависимости от того, каков их окрас.       У того Оби-Вана мечтой всей жизни было стать достойным преемником своего прославленного мастера. Хранителем мира, защитником слабых и невинных, голосом и мечом правосудия. Еще за годы до своей смерти Квай-Гон был убежден, что Оби-Вану суждено превзойти его во всем. Ведь он не встречал никого, кто бы сиял в Силе ярче, чем его рассудительный, отзывчивый, скорый на остроумную ремарку падаван, умевший твердо стоять на своем и никогда не боявшийся высказывать свое мнение. И он не знал другого такого джедая, в ком было столько же добра и стремления к справедливости, чтобы он казался абсолютно неподвластен влиянию Темной стороны. Однако тот Оби-Ван, что восседал сейчас на его бедрах, явно уже когда-то оставил свою мечту позади. Но постепенное тревожное осознание того, ради кого эта мечта была принесена Кеноби в жертву, переполнило сердце мастера-джедая вовсе не гордостью, а щемящей печалью.       Возвращение к жизни не походило ни на что, что ему прежде доводилось ощущать. Оно имело мало общего с пробуждением ото сна или даже кратковременной комы, в которой ему как-то однажды довелось оказался после того, как он угодил в засаду на одной из тех скверных миссий, где агрессивные переговоры приходилось начинать прежде мирных. Он мало что запомнил о дне, когда очнулся спустя неделю в Храмовом лазарете, но в его памяти навсегда отпечаталось выражение абсолютной беспомощности на лице его бедного падавана, успевшего за эту неделю довести себя до нервного истощения. И это всего за неделю. Всего-лишь кома. Временная псевдосмерть, как в шутку называл ее один его старый знакомый латеранец, из научного интереса любящий проводить на себе подобные неэтичные эксперименты, и для которого впадение в кому и выход из нее были так же обыденны, как для заядлого гонщика — поездка на поде или спидере.       Именно после того случая Квай-Гона начал всерьез волновать вопрос подготовки Оби-Вана к чему-то столь неминуемому, как настоящая смерть. Он пытался объяснить юноше, что это еще не конец, что после смерти расстилается Сила, бесконечная в протяженности световых лет и ткани самого времени. И Оби-Ван, тогда мастер-джедай был уверен в этом, все понял. Но, видимо, его падаван в итоге все равно оказался не готов к тому, что смерть также бывает внезапна. К ней нельзя подготовиться. Ее почти невозможно предотвратить, даже если видение Силы напророчило ее тебе во всех подробностях и нюансах, что само по себе случалось настолько редко, что в истории сохранилось лишь несколько подобных случаев. И что случиться она может не только с самим Оби-Ваном или кем-то из его знакомых или друзей, но даже с самым близким ему человеком во всей их необъятной галактике. Из своего знаменитого упрямства Кеноби словно бы вовсе отрицал сам концепт смертности своего мастера. Должно быть, именно поэтому Квай-Гон едва ли испытывал удивление, будучи вырванным тем обратно в мир живых.       Но если для Оби-Вана прошло около пятнадцати лет — и этого времени хватило, чтобы настолько изменить его жизненные ценности — то для самого Квай-Гона промежуток пребывания в Силе между смертью и воскрешением казался одновременно мимолетным, как удар сердца, и долгим, как сотня прожитых жизней. Он чувствовал их тяжесть на душе и в костях столь же отчетливо, как вес Оби-Вана на его бедрах. Лишь после этого джедай заметил, что не только Кеноби, но и он сам был раздет догола. Вероятно, его разуму требовалось чуть больше времени, чтобы осознать случившееся в полной мере, потому что то, в каком виде они с Оби-Ваном находились друг перед другом (а если точнее, друг на друге), не волновало Джинна и в половину так же сильно, как-то, что он увидел у того на лице.       Он поднял одну руку, онемевшую по самое плечо. Неприятное чувство отвлеченно сравнил в вялотекущих мыслях с тем, словно ее разом уколола сразу тысяча иголок, потому что кровь только-только вспомнила о своих прямых обязанностях и начала разгоняться по телу, возобновляя ход по первой команде хозяина. В безотчетном порыве Оби-Ван тут же наклонил голову так, чтобы широкой ладони мастера было проще лечь ему на щеку. Та оказалась влажной на ощупь, а борода на удивление жесткой, несмотря на мнимую внешнюю мягкость.       — Что с тобой произошло? — в тихом вопросе Квай-Гона не звучало ничего, кроме ласковости.       Он не боялся того, кого видел над собой, даже если где-то внутри все инстинкты наперебой требовали от него сделать хоть что-то, чтобы развеять этот кошмар. Привитые и взращенные в Храме джедаев, они отказывались верить в то, что все происходит взаправду. Но Квай-Гон, смотря на своего падавана снизу-вверх, игнорировал их, способный сейчас с угрюмым смирением думать лишь об одном: и все-таки я тебя не сберег. Ему не требовалось повторять это еще и вслух. Да и в нем бы, наверное, не хватило на это духа. Оба и так понимали, о чем идет речь. Не обратить внимание на самое разительное внешнее изменение в Кеноби — то же самое, что не заметить в своей комнате взбешенного ранкора. Но этим изменением была не приобретенная Оби-Ваном зрелость. Не борода или отсутствие одежд, делающее нездоровую бледность его кожи болезненно очевидной. И пусть эта деталь была так мала, что рассмотреть ее можно только вблизи — единожды увидев подобное, невозможно ни проигнорировать ее, ни тем более забыть.       Точно не после того, как в их ожившей ученической связи тьма оплела сигнатуру Квай-Гона с такой ревностной яростью, будто тревожно вопрошая в пустоту на душе того, кто послужил причиной ее гнетущего присутствия: может, хоть так нашу связь будет сложнее порвать? Может, хоть это предотвратит очередную трагедию? Силки тьмы оплетали джедая так, что малейшая попытка пошевелиться приводила к тому, что его связывало лишь сильнее. До нехватки дыхания. И фантомной пульсации боли там, где одна сигнатура плавно перетекала в другую, смешивая сажу с золотом.       Его ложе, не считая заботливо устроенной Оби-Ваном под голову подушки, было широким и твердым, высеченным из черного гладкого камня и накрытым бархатной, алой как кровь тканью, напоминающей джедаю не то саван, не то обивку гроба. Могильный холод того, что, учитывая обстоятельства, вероятно, являлось алтарем, просачивался сквозь нее, будто никакой преграды и не было. Впрочем, он и так едва замечал это от жара, охватившего его изнутри. Его фигуру с головы до пят обрамляли лепестки некогда наверняка красивых цветов, но теперь каждый до последнего лепесток посерел и завял. Определить их истинный цвет более не представлялось возможным. Комната, в которой Квай-Гон очнулся, была такой же монолитно черной, что и алтарь. Очертание двери, сливаясь со стенами, тонуло в густой черноте, создавая впечатление дрейфования в бесконечности пустоты.       Ложе в центре океана тьмы было единственным освещенным в комнате островком. Невидимая лампа под потолком располагалась точно так, чтобы Квай-Гону в глаза не бил желтый свет, загораживаемый сейчас телом Оби-Вана. Сияя за его головой, он окрашивал волосы в золото и окутывал Кеноби ореолом святости, однако скрытые тенью золотые глаза рассказывали совершенно иную историю. Историю потери, боли, страха… и любви.       Каждый джедай с самого детства знал, что означают такие глаза. Что это не что иное, как внешнее проявление порока и зла в чужой душе, бороться с которыми — их непреложная обязанность. Почти что священный долг. Ситхи — это монстры, предупреждала их тогрута-наставница в Храмовых яслях своим нежным (едва ли подходящим для таких страшных историй) голосом, они жестоки и опасны, им неведомо сострадание, а дружба и любовь для них — пустой звук. Но даже помня все это так же хорошо, как собственное имя, Квай-Гон не мог и попросту не желал, назовите его хоть стократно упрямым глупцом, видеть в нынешнем Оби-Ване того, кем джедаев стращали всю жизнь. И хотя он не мог отрицать, что золото Оби-Вану было явно к лицу, Джинн бы соврал, сказав, что не был готов отдать все, чтобы вновь увидеть в его глазах небеса.       Он чувствовал, что каждая молекула воздуха в этой комнате была пропитана тьмой, не имевшей никакого отношения к цвету окружающих их стен. Эта тьма исходила не только от ситха, но и от самого места, в котором они находились. Так что вполне вероятно, это был какой-то ситхский храм. Мастер-джедай не видел граней, но нащупывал сознанием пределы комнаты, поскольку ничто не ограничивало его ни физически, ни в Силе. Запоздалое понимание наконец настигло его: раз его ничего не сдерживает, можно сбросить с себя ситха в обличье его падавана и попытаться сбежать! Да только в идеях побега он не нуждался вовсе.       А потому не тратя более ни мгновения на подобные нелепые раздумья, Квай-Гон предпочел остаться на месте, дабы нежно смахнуть большим пальцем с щеки этого самого ситха слезу до того, как та бы потонула в его бороде. Смерив его теплым взглядом, полным безмолвной благодарности, которую ситхам, казалось бы, неоткуда было знать, Оби-Ван чуть улыбнулся и едва слышно ответил:       — Ты вернулся из мертвых и еще спрашиваешь? Мастер, я начинаю переживать, не повредило ли воскрешение способность твоего мозга формировать причинно-следственные связи.       — Что ж, отрадно знать, что эти изменения не затупили остроту твоего языка, падаван, — с ласковым негодованием фыркнул Квай-Гон, ибо вопреки всему, ему было неимоверно приятно вновь услышать уже столь родные ему колкости из этих уст. — И все же… Я точно знаю, что присматривал за тобой с той стороны, но сейчас, когда я пытаюсь вспомнить об этом, у меня ничего не выходит. В моей памяти сохранились лишь два смутных образа…       Мог ли второй принадлежать Энакину, с надеждой подумал Квай-Гон. Но эту мысль следом омрачила другая: если это действительно так, значит, он тоже пал.       — Ты присматривал за мной? В самом деле? Я польщен таким вниманием к моей скромной персоне, — изучая его усмешку, Квай-Гон сделал для себя еще одно наблюдение: за прошедшие годы маску на лице Оби-Вана стало невозможно отличить от его настоящего лица. Джинн был почти уверен, что будь на его месте кто угодно другой, этот человек ни за что на свете бы не разглядел того, как Оби-Ван растерялся от его ответа. Словно с трудом мог поверить, что его мастер готов был остаться рядом с ним даже в своем посмертии, еще и совершенно добровольно. И при этом он очень, очень хотел, чтобы это оказалось правдой. — Что до потери памяти: должно быть, это побочный эффект…       Ритуала или возвращения из мертвых как такового — неважно. Оби-Ван не договорил, потому что сам не знал ответа и, похоже, не очень-то был в нем заинтересован на данный момент. А поскольку Квай-Гон уже вернул вновь начавшую затекать руку на место, молчание бывшего учителя ситх воспринял по-своему, опуская взгляд на их соприкасающиеся тела и как будто только сейчас вспоминая о том, в каком они виде.       — Ты всегда знал об этом, — это просто предположение, которое, однако, он озвучил пусть с едва заметным налетом оправдания, но в то же время в твердой уверенности. Ее внушило ему спокойствие, с которым Квай-Гон воспринял положение, в котором они находились. В выражении лица его мастера не читалось намека ни на удивление, ни хотя бы на смущение, однако печаль его оставалась совершенно очевидна. — Просто всегда предпочитал закрыть глаза. Это же так легко: отвернуться и сделать вид, будто того, что приносит тебе неудобство, нет вовсе. Легче, чем признать, что твой падаван вовсе не тот идеальный маленький джедай, каким ты бы хотел его видеть. Ведь иначе придется с этим что-то делать! Изображать безразличие — вариант не хуже прочих, не так ли? Даже если каждый твой равнодушный взгляд, каждый пустой упрек, каждая заслуженная, но сдерживаемая из боязни дать ложную надежду похвала отрывали от сердца того наивного юнца кусок за куском.       — Это для твоего же блага, — отрепетированный за годы постоянного отталкивания ответ сорвался с губ рефлекторно, но Квай-Гон не стал брать слов назад, не поменявшись во мнении. Хоть в глубине души еще тогда понимал, что это просто удобная ложь, оправдывающая собственную неуверенность, которую еще джедаем Оби-Ван наверняка считал его трусостью и, может быть, даже был прав. Он понимал также то, что это звучит как жалкая отговорка от человека, что был способен назло Совету найти брешь в первой до последней догме джедайского учения. Неужели такой заядлый любитель нарушать правила, как Квай-Гон Джинн, не смог бы придумать способа обернуть привязанность в свою пользу, если бы действительно этого хотел? Вопрос, разумеется, риторический. И он читал его каждый день в глазах, смотрящих на него снизу-вверх с надеждой, которую из малодушия не мог ни поощрить, ни хотя бы окончательно раздавить. Как оказалось, за прошедшие годы в этих глазах изменился лишь цвет радужки, а вопрос как был, так и остался. Неотвеченный.       — Забавно, – сказал Оби-Ван тем не менее без тени веселья. Его взгляд был тяжел. — Магистры сказали мне точно то же самое, когда отправляли на первую одиночную миссию, хотя не прошло и недели с того, как ты покинул меня. Я был в таком смятении, что даже не смог ничего возразить. Мою скорбь мне посоветовали выпустить в Силу. Она губительна, говорили все как один, джедай должен знать только покой и смирение. То есть я должен был молча смириться с тем, что они не поверили тебе, когда ты предупредил о возвращении ситхов. Смириться с тем, что они признали существование угрозы только после того, как ты умер!       На этот раз Квай-Гон промолчал, потому что, право, что тут вообще можно было сказать? Даже понимая ход мысли Совета, защищать его он уж точно не собирался. К тому же едва ли ситх пребывал в подходящем настроении для выслушивания лекции о важности принятия. Тем более от без пяти минут мертвеца.       — «Отвлечение тебе нужно, юный Оби-Ван», — между тем передразнил ситх грандмастера Йоду. И вот наконец Квай-Гон разглядел то, что искал. Что чувствовал, но не видел. Как мастерски сдерживаемый гнев все-таки пробился сквозь свежие трещины в чужой маске спокойствия, явив себя в потемневших глазах и обнажении верхних клыков. — «настоящее проживать джедаю следует, не прошлое». Я не хотел проживать ничего! — по комнате раскатом грома прокатился его яростный крик.       Ситх быстро взял себя в руки, но часто вздымающаяся грудь и шумное дыхание давали понять, что на этот раз спокойствие далось ему с гораздо большим трудом. Всматриваясь в мягкие черты лица, в данный момент ожесточенные гневом и болью, Квай-Гон боролся с желанием горько улыбнуться на превратности своей судьбы, дабы не оказаться неправильно понятым и не спровоцировать новую вспышку гнева. Один его падаван пал из ненависти к нему, и он поклялся впредь не брать себе учеников, чтобы не допустить повторения ошибки и не сломать очередную жизнь. Он должен был знать лучше, чем нарушать эту клятву, даже если обманутым по итогу остался он сам.       Но Йода умел быть настойчивым, а Оби-Ван… Ох, Оби-Ван… этот жутко упрямый, самоотверженный, чудесный мальчик! Смог ли бы кто-то другой на его месте найти в себе достаточно сил, чтобы отказать, глядя в эти полные надежды глаза, чистые и яркие, как летнее небо? В первый раз ему потребовалась вся его воля, чтобы противостоять почти болезненной потребности нарушить данную себе же клятву не брать нового падавана. Боль на глубине этих ясных глаз преследовала его еще несколько бессонных ночей. Дни же наполнились сомнениями, неразрешимыми спустя целые часы медитации. Но это было совершенно бессмысленно. Сколько еще он смог бы из упрямства избегать неминуемого, когда сама Сила продолжала упорно подталкивать их друг к другу? И в то же время как он мог не подумать о том, что даже самого светлого человека можно склонить на Темную сторону, если прекрасно знал, что любовь гораздо сильнее ненависти. И что так тьме будет даже проще к тебе подобраться, ведь там, где любовь, неподалеку обязательно обнаружится страх.       Впрочем, сокрушаться было уже поздно. Спустя почти тридцать лет его падаван теперь и сам не шибко-то отличался от мертвеца. Его кожа приобрела нездоровую, граничащую с пепельной бледность, а приоткрытый в немом восхищении рот вовсе был чуть ли не бледно-синего оттенка, будто в этом теле почти не осталось крови. В золотых глазах за расширенными зрачками и сеткой лопнувших капилляров поселился лихорадочный блеск, пока взгляд ситха беспокойно бегал по фигуре под ним, не зная, за что зацепиться в первую очередь. Когда в прошлый раз Квай-Гон смотрел в такие глаза, они практически стали последним, что он видел в своей жизни. В них не было ничего, кроме злой насмешки и жажды убийства. Прекрасно помня о забраке, отнявшем его жизнь, он никогда бы не подумал, что такие глаза в принципе способны на любовь, если бы прямо сейчас не становился тому свидетелем. Пусть даже эта любовь запятнана одержимостью. И — ну конечно же — страхом.       Оби-Ван почти не моргал, смотря на него с таким страстным вниманием, будто боялся, что фантазия растворится, стоит ему хотя бы на долю секунды закрыть глаза. Он даже дышал едва-едва, как если бы малейшее движение воздуха было способно развеять прекрасную иллюзию, подобно ветру, что разметал прах его возлюбленного мастера годы тому назад. Руки Оби-Вана принялись бродить по его телу чуть ли не в акте поклонения, Квай-Гону решительно непонятного — в конце концов, оно далеко не идеально и уже не молодо. Но не похоже, чтобы Кеноби хоть что-то из этого волновало. Сходство, впрочем, в самом деле было совершенно поразительным. Из того, что успел разглядеть сам Квай-Гон, он сделал вывод, что на его новое тело перенеслось все: каждая морщинка, вмятинка и родинка, каждый шрам, заработанный им за десятилетия служения светлой стороне Силы. Включая и тот, самый последний, располагавшийся на груди вечным напоминанием о том, что каждому живому существу отмерен свой срок в этом мире. Как жестокая насмешка. Как издевательство.       Квай-Гон растерянно моргнул, не сразу сообразив, что последние сравнения взялись уже не из его головы. А окончательно убедился в этом, когда опустил взгляд на пальцы на своей груди и заметил, как те слегка дрожали, в последний раз обводя идеально ровный контур его самой страшной раны. Свет под потолком на долю секунды дрогнул. В комнате стало на пару градусов холоднее. Секундная вспышка раскаленной добела ненависти в Оби-Ване, которую Квай-Гон ощутил в их связи так остро, словно ту прижали клеймом к самому его сердцу, ранила больнее ситхского меча, некогда пробившего его грудную клетку насквозь. Но, видно, давно к этому привычный Кеноби быстро ее усмирил. И теперь ничто на его бесстрастном лице не говорило о том, сколько злобы на самом деле скрывается под его идеальной маской. Сколько боли он разделил с любовью всей его жизни, когда та умирала у него на руках. И что эти долгие пятнадцать лет, похоже, не сделали практически ничего, чтобы ее унять.       — Сейчас ты, должно быть, задаешься вопросом: «почему мы оба в столь… неподобающем виде?» — с усмешкой заметил Оби-Ван, когда его пальцы добрались по груди его бывшего мастера от впадинки между ключиц до темной дорожки волос ниже пупка. — Не вижу смысла скрывать, что я давно желал увидеть нас в подобных обстоятельствах, но, к сожалению, на этот раз причина довольно тривиальная. Это нужно для второй части ритуала.       — Не поделишься, в чем она заключается? — спросил Квай-Гон, не слишком надеясь на то, что в самом деле получит от ситха ответ.       — Позже, — чего и следовало ожидать, Оби-Ван лишь многозначительно ухмыльнулся. Впрочем, Джинн уже начинал примерно догадываться, если дальнейшее прикосновение пальцев к члену, от неожиданности которого он невольно вздрогнул, можно было рассматривать как намек. — Не хотелось бы сбить твой настрой.       Квай-Гон прикрыл глаза, потянувшись к Силе в поисках спокойствия. Но это мало ему помогло: во-первых, вокруг было слишком много тьмы, и обращаться к ней ему точно не следовало; во-вторых, движения чужой руки становились все более смелыми, если не сказать наглыми. А физиология всегда куда менее охотно поддавалась усмирению, нежели мысли.       — Ну хорошо, — он едва сдержал стон, процедив сквозь стиснутые зубы. — А что насчет первого?       Улыбка, озарившая лицо Оби-Вана, когда он вновь распахнул глаза, его насторожила.       — Вот об этом я расскажу тебе с радостью. Первая часть ритуала требует кровь врага покойного. И чем выше в ней концентрация мидихлориан, тем лучше. С этим мне повезло, ибо я нашел Мола, представляешь? Оказывается, этот ублюдок не сдох, когда я разрубил его на части, — в очередной раз их связь лизнуло языком обжигающей ненависти, еще более яркой, чем предыдущая. А потому Квай-Гон не было уверен, перехватило ли у него дыхание от нахлынувшей на него тьмы или все-таки удовольствия, даримого рукой Оби-Вана. — Если точнее, это он меня нашел. И так забавно удивился, когда до него наконец дошло, кому из нас двоих выпала роль добычи, — от его бархатного смеха по спине Квай-Гона пробежали мурашки уже точно не удовольствия. — Его кровь стала ключевым компонентом моего плана по возвращению тебя в мир живых. Он истекал долго, несмотря на то, что после нашей первой дуэли от него осталась лишь половина тела. Но к счастью, этого вполне хватило. Пожалуй, мне следовало поблагодарить его за щедрость до того, как я вспорол ему брюхо, а не после, — после короткой паузы Оби-Ван небрежно махнул свободной рукой, которой мгновение до этого поглаживал бороду в наигранной задумчивости. — Ну да неважно. Хладному трупу моя благодарность уже ни к чему.       Казалось, перечисление кровавых подробностей только распаляло возбуждение ситха. Поскольку помимо холода тревоги на сердце Квай-Гон также почувствовал контрастное ему тепло и влагу в том месте, где Кеноби в процессе рассказа методично потирался о его бедро промежностью. К своему стыду, он далеко не сразу смог оторвать взгляда от столь развратного, но безумно возбуждающего зрелища. Как и не смог ничего сделать с тем, что теперь у него совершенно бесстыдно стояло, а сам он едва мог сфокусироваться на чем-то, кроме ощущения дразнящих касаний этих порочных бархатных губ. Поэтому когда он вновь заговорил, в его и без того низком баритоне отчетливо звучала хрипотца:       — Признаюсь, теперь мне еще любопытнее, в чем заключается второй этап ритуала, если ты посчитал его более нервирующим, чем это…       Ситх снова тихо рассмеялся. Золотые глаза из-под прикрытых в удовольствии век озарила радость от его ответа, вероятно, один в один похожего именно на то, что мог бы сказать на это его возлюбленный мастер. Повинуясь порыву, на миг Оби-Ван наклонился вперед и сильнее сжал его бедро между ног, не сдержав тихого вздоха.       — Не ты ли учил меня важности терпения, мастер? — поддразнил он следом с нежной улыбкой, размазывая капельку смазки большим пальцем по всей головке окончательно окрепшего в его руках члена. Квай-Гон снова невольно прикрыл глаза от так приятно отвлекающих действий ситха, что из его опустевшей головы едва не испарился самый главный вопрос. Благо, его голос почти не дрожал, когда он смог выдавить из себя хоть какие-то слова:       — Тогда хотя бы позволишь узнать, что стало с Энакином?       Несмотря на легкий туман в голове, от Квай-Гона не ускользнула ироничность наблюдения: вопрос, который, он точно знал, в столь пикантный момент наверняка рассердил бы джедая Оби-Вана, никак не отразился на настроении Оби-Вана, перешедшего на темную сторону Силы. Однако ситх все же приостановил свои движения, в том числе и рукой, к счастью ускользающего сознания его бедного бывшего мастера. Должно быть, судьба Энакина действительно была для него более важной и серьезной темой, чем смакование воспоминаний о пытках его врага. Теперь он просто в задумчивости вырисовывал невидимые узоры на чужом животе, рефлекторно чуть вздрагивающем под прохладными прикосновениями влажного пальца.       — Я взял его в ученики. Совет был против, как ты помнишь, но все же не осмелился отказать тебе в последней воле. Магистрам не нравилась его эмоциональность, самоуверенность и неспособность отпускать свои привязанности. К сожалению, как бы я ни старался, я не смог искоренить в нем эти черты. Но несмотря на них, он был прекрасным учеником, — сказав это, ситх едва заметно, но совершенно искренне улыбнулся. — Я научился видеть в том, что Совет считал изъянами Энакина, его особенность. Всегда оставался на его стороне и поддерживал его, даже если не всегда его понимал. Поэтому на момент его посвящения в рыцари-джедаи мы уже были лучшими друзьями.       — Отрадно это слышать, — даже себе Квай-Гон не мог ответить наверняка, скучал ли он теперь по ласке его умелых пальцев или все-таки был рад этой небольшой передышке. — Но я подозреваю, у этой истории есть продолжение…       — В этом весь мой мастер, — с нежным раздражением протянул Оби-Ван, закатив глаза. — Проницателен как всегда.       И продолжил:       — Многое произошло, пока тебя не было. Республика заполучила миллионную армию клонов и втянула Орден Джедаев в многолетнюю войну. А мы с Энакином стали ее самыми любимыми ручными генералами. Мы проводили на передовой втрое больше времени, чем в Храме. Без нареканий брали каждую миссию, принимали каждый бой. Посылали своих людей на смерть и шли за ними следом, чего бы нам это ни стоило, — Квай-Гон едва слышно хмыкнул, отмечая про себя, что теперь он знает о происхождении шрамов, испещрявших красивое тело над ним. Особенно его беспокоил поперечный шрам на правом боку, на который даже смотреть было больно. Настоящее чудо, что его Оби-Ван смог пережить подобное ранение. Позже, подумал Квай-Гон, надо будет обязательно спросить у него, что тогда произошло. — Мы делали все, что магистры попросят! Крифф, да мне даже пришлось умереть на глазах у моего собственного падавана! И, поверь мне, реакция Энакина на «смерть» его мастера была куда страшнее моей, — на удивление, именно сейчас Квай-Гон впервые ощутил в Силе его вину. Но ее так же, как и все остальное, перекрывала собой тьма, лишь плотнее сгущающаяся вокруг них с каждой открывающейся в рассказе подробностью. — Но когда я узнал о том, что Мол вернулся, и пришел просить помощи Совета, они сочли это несущественным. Они посмели заявить мне прямо в лицо, что этого не может быть, что я охочусь за призраками! «Магистр Кеноби, не говорят ли за вас сейчас привязанность к погибшему мастеру и жажда мести?» Ха, хоть раз они оказались правы! — оскалился Оби-Ван, его золотые глаза опасно блеснули. Трудно понять, чего в этом оскале было больше: веселья или злобы. — Терпеть дальше я был не намерен. Я ослушался их предостережений и отправился за Молом, не дожидаясь их великодушного разрешения. Энакин без вопросов последовал за мной. Когда в Совете поняли, что я сделал, потому что кто-то нашел трупы Мола с его братцем, нас обоих исключили из Ордена и объявили в розыск по всему Внутреннему Кольцу. А может, уже и по всей галактике — я давно не слежу за новостями. Важно то, что они так легко открестились от нас после всего, что мы для них сделали. За то, что избавили галактику от парочки мразей. Просто потому, что в этот единственный раз никто не давал нам команды «фас»!       — Мне очень жаль…       — А мне — нет, — фыркнул ситх в ответ на его печальный вздох, мотнув головой и зло нахмурившись. — Последние пятнадцать лет я отдавал Ордену всего себя до тех пор, пока от меня ничего не осталось. Так что теперь мне глубоко наплевать что на них, что на их проклятую войну. Я сожалею лишь о потере ресурсов, которые предоставлял Храм. И, пожалуй, мне жалко лет, потраченных на эту кучку лицемеров, — после этих слов он вдруг замолчал, в задумчивости пригладив бороду двумя пальцами. — Но с другой стороны, тогда бы у меня не было Энакина. А ведь сила Избранного мне очень пригодилась. Забавно, но он души во мне не чает: слушается каждого моего слова, делает все, о чем бы я его ни попросил… Правда, мальчик еще и безумно ревнив. Едва не саботировал мой план, когда понял, чего я пытаюсь добиться, — он цокнул языком, звуча даже не столько как мастер, сколько разочарованная мать, недовольная проделками своего непутевого чада. — Боюсь, если он продолжит устраивать подобные сцены и дальше, мне придется избавиться от него. Я не хочу этого. Он способный ученик. Преданный. Послушный. Сильный. Я мог бы использовать его для уничтожения змея, что когда-то возжелал твоей смерти.       Какое бы возражение Квай-Гон ни приготовил, он едва успел разомкнуть губы, как Оби-Ван коснулся их указательным пальцем, решительно прерывая его.       — Я знаю, как ты любишь со мной поспорить, мой дорогой, но позволь, мы отложим это на потом. Пока довольно разговоров, — второй рукой он придержал его член, переместившись на его бедрах чуть выше и приподнявшись, пристраивая головку между влажных складочек. — Ритуал не завершен, а я не хочу, чтобы все мои старания прошли напрасно.       Горячее нутро ситха принимало джедая внутрь легко и свободно, но тот все равно насаживался на него агонизирующе медленно, будто желая помучить. Причем, сразу их обоих, судя по очевидному нетерпению, отразившемуся на окрашенном румянцем лице Кеноби. Квай-Гону нравилось то, что он видел — прилившая к лицу Оби-Вана кровь делала его новый облик более здоровым, он стал куда меньше похож на ожившего мертвеца. Одного такого на комнату, на скромный взгляд Джинна, было более, чем достаточно. Закусив губу, чтобы не издать совсем уж неподобающий звук, застрявший теперь посреди горла, он совершенно не имел понятия, насколько хватит его самоконтроля, если все только начиналось, а ему уже нестерпимо хотелось отбросить все предрассудки и сомнения и дать своему бедному запутавшемуся падавану то, чего они оба так желали.       Потому что пока ситуацией управлял один лишь Оби-Ван, это было актом вовсе не любви — скорее уж очередного самопожертвования, к которому тот еще с падаванства имел какую-то прямо нездоровую тягу. В его золотых глазах джедай читал невысказанное, но почти осязаемое извинение: я бы очень хотел, чтобы все было иначе. И несмотря на видимое удовольствие, вызванное ощущением долгожданной заполненности, от Оби-Вана веяло такой глухой обреченностью, что в пору было удивляться, как он до сих пор не заплакал. Из-за этого Квай-Гон в очередной раз ощутил невыносимую потребность прижать Кеноби к груди и целовать до тех пор, пока из его, казалось бы, умной головы не выветрятся все эти несусветные глупости. К тому же душевные терзания Оби-Вана сказывались и на его собственном удовольствии, что было таким же острым, но при этом омраченным нависшей над ними тенью обязанности.       Оби-Ван тем временем, словно устыдившись первого блаженного вздоха, что издал, едва насадившись на его член до конца, тут же поспешил забить интимную тишину словами при том, что сам минутой ранее пресек дальнейшие разговоры. Эта противоречивость невольно вызвала у его бывшего мастера слабую улыбку.       — Помнится, ты хотел узнать о сути второго этапа. Видишь ли, ритуал требует две жизни взамен одной. На первом этапе враг жертвует плоть и кровь для сотворения тела. Дитя же… — ладонь Оби-Вана опустилась на плоский живот, слегка надавив в основании, будто он пытался нащупать очертания члена внутри. — …спасает душу.       Сердце тотчас переставшего улыбаться Квай-Гона замерло от мрачного осознания. И эту боль не смогло заглушить даже удовольствие от того, как Оби-Ван, положив руки ему на плечи, в первый раз приподнялся, чтобы снова насадиться на почти вышедший из него член по самое основание. Втянувшему воздух сквозь зубы Квай-Гону пришлось скомкать в пальцах импровизированную простынь под спиной, чтобы обуздать желание вместо этого впиться ими в чужие бедра. Отчасти потому, что он боялся пустить Оби-Вану кровь или оставить синяки. Одна мысль о том, чтобы сделать своему бедному мальчику еще больнее, чем уже есть, была ему невыносима.       — Ты хочешь сказать… — хрипло было начал он, но его губы вдруг полностью накрыла прохладная ладонь.       — Нет-нет, не перебивай, — цокнул Оби-Ван с наигранным негодованием. — А вот манер за годы по ту сторону мой мастер явно не набрался…       В Силе его мимолетное веселье почти сразу сменила смиренная печаль. Однако несмотря на перемену в настроении, взятый им темп ни разу не дрогнул. Каждую кратковременную паузу между объяснениями он сопровождал плавным движением таза, едва не сводя Квай-Гона с ума этой неспешностью. За каждым блаженным стоном Кеноби следовал очередной прилив чувства вины в их ученическую связь, всегда только с его стороны. Также Джинн просто не мог не заметить, что Оби-Ван намеренно отказывал себе в удовольствии, не касаясь себя именно в том месте, что больше всего молило о стимуляции. Но он не был уверен, как тот воспримет его попытку взять дело в свои руки, поэтому пока что усилием воли продолжал держать их по швам. Оби-Ван, разумеется, ни за что бы не признался в этом, но Квай-Гон чувствовал, как важен тому был полный контроль над проведением ритуала. Сколь силен был его страх допустить хотя бы малейшую ошибку и снова потерять все.       — Конечно, подошла бы любая чувствительная к Силе особь, способная к деторождению. Но к счастью, мое стьюджонское происхождение сыграло мне на руку. Поэтому мне не придется почти год держать какую-нибудь коматозную бедняжку в резервуаре с бактой до истечения срока беременности. К тому же мне ненавистна одна мысль о том, что кто-то кроме меня будет носить под сердцем частичку тебя. Пускай даже нашему ребенку не суждено прожить дольше первого вдоха. Мне также повезло в том, что у ритуала оказались на удивление не слишком строгие требования для второго этапа. Ребенок не обязательно должен быть от кого-то, кого умерший любил при жизни, — на последних, гораздо более тихих словах Оби-Ван предусмотрительно отвернул лицо в сторону, будто забыл, что его мастеру было достаточно его профиля, чтобы узнать это состояние. О, Джинн прекрасно помнил это выражение, изредка мелькавшее на лице его падавана, когда тот думал, что мастер его не видит. Он, наверное, даже смог бы нарисовать его с закрытыми глазами. Опущенный печальный взгляд, плотно сжатые губы, сведенные на переносице брови, выражающие молчаливый протест на этом красивом лице на очередную несправедливость, которую он был не в состоянии хоть как-то исправить. Когда Оби-Ван заговорил вновь, его смятение все еще было настолько очевидно, что он до сих пор продолжал смотреть в сторону, как если бы боялся увидеть в выражении лица Квай-Гона подтверждение своих страхов.       — Теперь можешь говорить, что собирался, любовь моя, но учти: этот ритуал будет завершен. Желаешь ты того или нет. За это я прошу у тебя прощения, но пойму, если мне в нем будет отказано. Пойму и то, если с этого дня ты больше не сможешь смотреть на меня без презрения. Я заставлю себя смириться даже с твоей ненавистью до тех пор, пока ты остаешься жив, — рука Оби-Вана на ощупь нашла его собственную, сплетая их пальцы.       Этот нежный, непохожий ни на что до этого жест, стоил ему всей смелости. И казалось, смутил его в сто крат сильнее, чем то, что в это же самое время он согревал в себе член того, кого лишь сейчас решился взять за руку. Теперь, когда ситх уже давно избавился за ненадобностью от привычки отпускать эмоции в Силу, помимо его возбуждения и желания, Квай-Гон сполна чувствовал также его обиду, любовь и беспомощную злость, вызванную несправедливостью всего этого. Загородив собой даже тьму, Силу пронизывала скорбь Кеноби по их ребенку, которого он еще не знал и уже не узнает. По бесхитростной и тихой, но счастливой семейной жизни, которой, в чем Оби-Ван был, похоже, абсолютно уверен, у них никогда не будет.       Именно это поразило джедая больше всего. Не наличие такой обыкновенной, такой человечной мечты в ситхе, от кого обычно ожидаешь совершенно иного, низменного рвения. Ведь это, в конце концов, его дорогой падаван — Квай-Гон бы куда сильнее удивился, разглядев в нем жажду какого-нибудь условного могущества или власти. А то, что даже сейчас тот, как оказалось, понятия не имел о взаимности его чувств. Но возможно, в этом вовсе не было его вины. Темная сторона вполне могла затруднить ему доступ к эмоциям бывшего мастера ввиду полярного различия их сигнатур, несмотря на ожившую связь и давно опущенные джедаем ментальные щиты. Или, что было еще более вероятно, за эти пятнадцать лет Оби-Ван мог настолько привыкнуть к пустоте по ту сторону связи, что просто запутался в хаосе собственных чувств, не заметив, что часть из них принадлежит не ему.       Поэтому Квай-Гон принял единственное возможное решение в этой ситуации. Единственное правильное решение. С этим сумбуром из обид и недопониманий уже давно следовало покончить. И он сделал это, произнося запоздавшее на десятилетия признание со спокойной решимостью, как самую простую на свете истину, коей оно являлось всегда:       — Я люблю тебя.       Это моментально заставило Оби-Вана повернуться обратно к нему. Его золотые глаза, распахнутые в неподдельном удивлении от ответа, что он явно ожидал услышать в последнюю очередь, казалось, светились в тени лица. Но в них по-прежнему сидел страх. Что в свою очередь совершенно Квай-Гона не устраивало.       — Поэтому даже не надейся, что я просто закрою глаза и буду думать о Республике, — не удержавшись, смешливо добавил он следом, даже немного оскорбленный тем, что Оби-Ван ждал от него именно этого. — Я не позволю тебе и дальше считать, будто для меня это какая-то обязанность, что я вынужден исполнять через силу, а не самый драгоценный подарок от судьбы, которого я, на мой взгляд, не заслуживаю после всей боли, что причинил тебе. И я не хочу, чтобы ты считал, будто принуждаешь меня к чему-то. Или что мне это противно. Напротив…       Он поднял их сплетенные руки, поднося ладонь Оби-Вана к губам, чтобы оставить на ее тыльной стороне долгий, нежный поцелуй. И прошептал в нее же, глядя ему в глаза:       — Я благодарен тебе за то, что ты оказался гораздо смелее, чем я когда-либо смогу стать.       Кеноби оставался совершенно неподвижен. Словно зачарованный скрещением взглядов. Его — растерянного на грани испуга; Квай-Гона — полного неприкрытого, исступленного обожания.       — Мастер… — губы Оби-Вана дрожали, когда через бесконечно долгую минуту безмолвия он все-таки смог разлепить их, чтобы произнести это, тут же нервно сглотнув. — Квай-Гон, я…       Но Джинн тут же прервал его, и на этот раз Оби-Ван даже не вспомнил о том, чтобы по-хорошему следовало бы пожурить его за это:       — Ну же, любовь моя, иди ко мне.              Свободной рукой Квай-Гон коснулся его плеча с россыпью бледных веснушек. Но потянул на себя мягко, едва ощутимо, оставляя за Оби-Ваном, в напряженности позы которого все еще чувствовал некую робость, последнее решение. Глядя на того сейчас, ни за что нельзя было сказать, что этот же самый человек разорил не один Храм, как джедаев, так и ситхов, и оборвал наверняка немалое количество жизней, дабы вернуть себе одну единственную, но самую важную — пусть даже только ему. И когда Оби-Ван все же позволил прижать себя грудью к груди, Квай-Гон не стал тратить время, перекатившись на алтаре так, чтобы теперь Кеноби лежал на спине, под ним. Надежно скрытый фигурой мастера не только от яркого света, но также от всего мира. Ситх даже невольно охнул от неожиданности. Из-за маневра его мастера часть лепестков разметалось по ложу, другая — осыпалась на пол. А несколько из них каким-то образом так и вовсе оказались в его волосах.       Смущенное выражение его лица даже можно было назвать очаровательным, если бы, к своему негодованию, Квай-Гон не чувствовал напряжения Кеноби всем телом, включая то место, где они оставались соединены. Оби-Ван сжимал его внутри скорее рефлекторно, чем осознанно, словно его тело вторило желанию сердца, наотрез отказываясь отпускать любимого из их своеобразных объятий. По правде, это было даже немного больно. Но Квай-Гон принимал эту боль с благодарностью. Она напоминала ему о том, что он жив. И что это стало возможно только благодаря любви и упрямству его чудесного падавана.       Чтобы выразить всю глубину своей признательности, Квай-Гон наклонился, прижимаясь к губам Оби-Вана в поцелуе, призванном растворить последние остатки его переживаний. Одну руку он просунул ему под лопатки, чтобы хоть немного снизить для любимого дискомфорт от твердости камня под ними, другую — положил ему на затылок, зарываясь в шелковые волосы пальцами, тут же углубляя поцелуй. Вскоре он почувствовал, как Оби-Ван наконец начал расслабляться, а его страх — постепенно проходить, уступая спокойствию и робко зарождающейся в их связи радости. Практически сразу же в нем стало гораздо легче двигаться, чем Квай-Гон поспешил воспользоваться, вызвав у Оби-Вана первый тихий, но сладкий вскрик удовольствия. Несмотря на скверное начало и не самые приятные обстоятельства, приведшие их к этому моменту, несмотря на неэтичность подобной связи между учеником и учителем, на всем свете для Джинна сейчас не было ничего правильнее, чем ласкать своего падавана, ловя губами его стоны.       В движениях его бедер не было ничего от предыдущих механических действий Кеноби. Квай-Гон толкался в его жаркое нутро сильно, но не слишком быстро, давая им обоим время впитать в себя эти ощущения. Он был готов хоть вечность наслаждаться влажностью и жаром прекрасного тела под ним, даря Оби-Вану всего себя без остатка. Руку с его затылка он вскоре убрал, но только затем, чтобы переместить ее ниже, принявшись поглаживать Кеноби большим пальцем чуть выше места, где соединялись их тела, за что получил в награду протяжный, благодарный стон. Он отвечал лишь удовольствием на боль, что приносили ноги, сомкнутые железными тисками на его пояснице, и ногти на пальцах рук, впившихся в его широкую спину от почти что животного страха, обуявшего Оби-Вана от мысли хоть на миг отпустить его. Квай-Гон нисколько не злился на него за этого, смирившись с таким маленьким неудобством. Он понимал, что таково проклятие Темной стороны, заставляющей причинять боль даже тем, кого ты любишь, против твоей воли. Поэтому терпел, едва замечая за гораздо более острым удовольствием, что прохладный воздух комнаты бередит свежие царапины, а по спине стекают капельки крови. Ему было совершенно не до таких мелочей, ведь он был сконцентрирован на гораздо более важном, а именно: старался заставить Оби-Вана хоть ненадолго забыть о причинах, что привели их к этому самому моменту. Дать ему хоть немного пожить в иллюзии, что их первому разу, как во всех этих романтичных голодрамах, непременно предшествовали робкие признания, неловкие поцелуи и свидания в самых красивых уголках галактики подальше от осуждающего взгляда Совета. И что сам он никогда не умирал, оставляя Оби-Вана наедине с горем и кровоточащим, беззащитно открытым для тьмы сердцем.       Квай-Гон не был уверен, чьи слезы он теперь чувствовал на губах. Но когда кислорода перестало хватать окончательно, поцелуй пришлось разорвать. На какое-то время он так и замер, соприкасаясь с Оби-Ваном лбами. Закрыв глаза и просто вслушиваясь в его тяжелое дыхание, каждой клеточкой тела ощущая пульсацию его горячей плоти, нежно обволакивающей его в чувственном объятии. Он почти слышал, как быстро и сильно у Оби-Вана бьется сердце, давно поймавшее с его собственным единый ритм. И, может, поэтому просьба в его шепоте подозрительно напоминала мольбу:       — Мой дорогой Оби-Ван, простишь ли ты когда-нибудь своего старого дурака за то, что я столько лет держал все в себе, мучая нас обоих?       — Может быть… — улыбку любимого он не видел, но слышал, не смея открыть глаз. Отчасти потому, что так было проще не думать о том, сколько правил он попрал, когда возлег с ситхом. И сколько своих собственных принципов порушил, не чувствуя от этого ни капли сожаления. — Скажем, через тысячу поцелуев.       С его ответом на сердце тихо рассмеявшегося Квай-Гона развязался последний узел, окончательно унося за собой всю тяжесть и боль. Он знал, что не зря с первой минуты пробуждения чувствовал каждой фиброй своей души, что его Оби-Ван вовсе не пропал бесследно. Никакой монстр не поглощал его, чтобы занять его место, какие бы страшилки ни плели наставники в Храме для впечатлительных юнлингов или ни внушали в умы старших джедаев магистры в Совете, привыкшие к тому, что их слово — закон. Его дорогой падаван просто немного запутался. Заплутал, потерявшись во тьме, поскольку слишком рано и слишком внезапно лишился своего путеводного света. И пусть в пребывании по ту сторону Квай-Гон научился многому, но не встретил среди этого знаний о том, что могло бы помочь ему вернуть Кеноби к свету, это вовсе не значило, что он не будет пытаться. А даже если у него так ничего и не выйдет, если эти изменения необратимы, а гнев в душе его любимого неискореним, это совсем не страшно. Что бы дальше ни случилось, в одном мастер-джедай был абсолютно уверен: он больше никогда не оставит Оби-Вана блуждать во тьме одному.       Поэтому когда он вновь посмотрел в его золотые, светящиеся счастьем изнутри глаза — самые красивые из всех, что он когда-либо видел — он не почувствовал и отголоска прежней боли. Лишь беззаветную, всепоглощающую любовь. Не в силах больше ни секунды терпеть их разлуку, Квай-Гон порывисто прижался к губам все так же нежно улыбающегося ему Кеноби в поцелуе. Так начался отсчет до прощения. И если в какой-то момент забывшись в ощущениях и вместо поцелуев принявшись считать вздохи и стоны любимого, Квай-Гон сбился со счета, никто здесь не был против того, чтобы он начал его заново.