Lullaby of mountain flowers

— О что тебе снится, робкий цветок? О где твои листья, хрупкий росток? — завывал гнусный голос южного ветра, бродящего по вершинам Японских Альп. Он как потасканный жизнью скиталец любил бросаться снежными глыбами в выступающие части материнских гор, радуясь, словно ребенок, стонам земли; любил спускать снежные ковры на путников, дабы ослепить их глаза. Слыл Южный Ветер проворным хулиганом — испивал в ложбинах воды, а после брызгал ими в лица незнакомцев, сныряя туда-сюда, будучи одновременно везде и нигде. — Ну что же ты кроешься средь этих комков? — Метал он нетерпеливо руками сугробы, размазывая снег маслом по камням, — Выйди на свет, да будь же таков!       Укутанный инеем бархатистый белый цветок прикрывался застенчиво лепестками, прислоняясь всем слабеньким тельцем к земле, замирая от страха, когда несносный ураган проносил над ними. Проснувшись на несколько недель от крепкого сна, Эдельвейсу, серебряной стражнице гор, хотелось поскорее встретить Солнышко, искупаться в его лучах, но гнусный Ветер гнал тучи, дул сильнейшим морозом, чтобы посмеяться над тем, как опускается головка у бедного цветочка.       И не радовалась душа белоснежного ангела гор, и не пускала она животворный, кроткий аромат, знаменующий рождение Весны!       Весь день дрожал от страха цветок, прячась под колючими снежинками, как под худейшим футоном, пока под ночь не услышал далекий-далекий крик: — Чего ты молчишь так долго? — уверенно вещал Аконит, синее пламя преисподней, что все это время слышал, как где-то Южный Ветер тешится над кем-то, — Не бойся, ветер ушел.       И правда, ушел. Ушел безлунной ночью трепать бездомных за уши, а пьяных шлепать по пяткам, потешаясь их неуверенности в теле и разуме.       А Аконит все ждал, гневалось справедливое сердце его, трепетал он острыми листьями-когтями, как руками, угрожал Ветру, что проносился незаинтересованно над ним. Не любил Бродяга вдыхать волчий яд. — Мне страшно, я слепа в этом мире без Солнца и несчастна, — внимала словам бойкого Аконита жрица Гор, подхватывая начинающие замерзать цветочки, катились по ней едва рождающиеся капелька слегка стаявшего льда, — Я никогда не смогу заблагоухать и подарить вершинам веру в тепло! — Не трусь! Я буду всегда с тобой, дарить тебе свое тепло и заботу, а пахнешь ты, — Он поднимал свою голову, качая ею из стороны в сторону, чтобы поймать долетавший до него едва заметный, но такой мягкий, свежий аромат Эдельвейса, — пахнешь ярче всех нас, ты даришь надежду каждому, а особенно мне.        Ни один цветок у подножия вулкана Асо, у которого рос Аконит, не мог сравниться с чистейшим эликсиром жизни гор.        Молчала Эдельвейс.       Продолжал Аконит: — Ты веришь мне, милая, что только в тебе я вижу, как жизнь неустанно рвется к борьбе? — Жизнь у подножия вулкана наполнила всех состоянием готовности к смерти, а Эдельвейс жила среди смерти и цвела. Как вдохновляла Аконита Эдельвейс! — Я погибну, зачахну! — Не так!       Не верила Эдельвейс, поднимала головку к небу, молясь о том, чтобы хоть что-то дало ей право на существование в заботе. — Ты слышишь, Эдельвейс? — Слышу, — произносила она, пытаясь представить какой-то друг цвет, отличный от снежного белого и серого-каменистого. Аконит ведь был яркий, как лучи Солнца? Или как небо? Или как зеленеющий вдали лес?  — Когда ты проснешься другой, я встречу тебя там, — Он кричал ей вслед, пока со склонам неспешно катилась раздосадованная магма, голодная до того, чтобы поглотить все на своем пути, — Мы встретимся с тобой там!  — Обещаешь?  — Обещаю! — кричал на последнем вздохе Алконит, пока сжигались его листья от непозволительной близости огня, пока гибли его родственники, друзья, близкие, он сам. Смотрел туда, откуда доносился последний голосок Эдельвейс. — Я буду ждать тебя там!       И каждую ночь слезно просила Эдельвейс ответить ей, но только запах гари доносился до нее, и жила она, как в сон погруженная, пока не уснула окончательно, вверив свою жизнь в руки Судьбе. И прямо перед смертью своей она видела, будто что-то таинственно-синее маячило на горизонте. Она была готова хоть куда, ради этого странного блеска.

***

Когда они встретились впервые, их сердца на секунду замерли, будто замолкнув, чтобы услышать друг друга.       Дождь бестолково тарабанил по стеклам машины, смешивая краски пестреющего, новомодного района города. Вода хлестала по асфальту, превращая улицы в бурные злобные реки, а гул грома не перекрывал даже рёв моторов. Фонари и неоновые вывески едко мерцали сквозь пелену ливня, их свет дробился на тысячи капель, создавая иллюзию, будто весь город погрузился в истинный хаос.       В этой буре, в старой, видавшей немало бед машине, невзрачно припаркованной у обочины, близ некого бара, сидел Маджима. Его лицо, освещённое тусклым светом приборной панели, было непроницаемо. Он пытливо сверлил взглядом стекло, сжимая руль до хруста в пальцах. Одна лишь ему известная мысль давила на мозг с такой силой, что черепное давление готово было взломать черепную коробку в мгновение ока. В салоне царила гробовая тишина, нарушаемая одним бестолковым стуком дождя по крыше, напоминавшего предсмертный метроном.        Говорят, цветы, вверившиеся всю жизнь, прилипают друг к другу головками, переплетаясь стебелечками, чтобы ни один ветер, ни один человек не смог распутать их.        Внезапно дверь распахнулась, впуская в машину струю морозного воздуха, смешанного с дождем. На кресло мгновенно плюхнулось пару капель, а следом за ними резко прыгнула девушка. Ему было достаточно едва разборчивого образа под ливнем, чтобы узнать ее. Макото.       Промокшая до нитки, с челкой, прилипшей ко лбу, с потекшей тушью, а оттого совсем забавным видом, запрыгнула на соседнее сиденье, тут же кутаясь в тонкую курточку, издавая странный звук: — Брррр!       Горо усмехнулся, опустив голову на мгновение, а после слабо улыбнулся, заметив, как торопливо и прерывисто было дыхание девушки. «Опаздывала,» — мысленно констатировал мужчина. Она захлопнула дверь, беззаботно улыбнувшись. Он дал ей время, чтобы она пришла в себя.        Макото была безмерно благодарна ему за эту пару секунд, ведь даже так ей не удалось до конца стереть рукой тушь, которая теперь еще и красовалась на ее щеках.  — Опаздывала, — она развела руками в стороны, — Должна была идти к врачу, а в итоге заблудилась под ливнем.        Горо не ответил, пусть он и был повернут к ней лицом и вроде бы как-то приветливо в начале поднял уголки губ, но сейчас его взгляд вновь водрузился на лобовое стекло.       В его молчании чувствовалось напряжение, как у тигра, готового к прыжку. Но чего он ждал? Макото посмотрела на него, капли воды стекали с её волос на сиденье, она подумала и добавила, явно сконфузившись: — Узнала машину. — Я тоже узнал тебя, — Он наконец расслабился, отпустил руль, опустив руки на колени, но его челюсти были сжаты до стертой эмали зубов, будто он знал, что они встретятся.       А он ведь и знал, потому ожидал здесь.       Макото молчала, она прикусила губы, покачав головой. Как глупо, о каком враче она говорила? Никакого врача и не было: да и к какому врачу выбирают свою любимую блузку и новые брюки на прием? Она знала, просто вот знала, что где-то здесь взглядом зацепит капот давно знакомой машины.       В салоне снова воцарилась тишина, нарушаемая только суматошными стуками дождя. Маджима глубоко вздохнул и наконец произнёс, глядя на ее слегка подрагивающую от холода бойко приподнятую верхнюю губку: — Знаешь, Макото, в этом городе всё ходит по кругу. Люди, дела, проблемы. Даже я. Но иногда встречаешь кого-то, кто... — он сделал паузу, чтобы пересечься с ней взглядами, — кто заставляет этот круг казаться не таким уж бессмысленным.       Девушка развернулась к нему, положив ладони со своих коленей на другую сторону своего сиденья, оперевшись на них, оказавшись ближе к Горо. Ей не было неловко так пристально смотреть на него, она искренне хотела, чтобы Маджима просто говорил, говорил и никогда не замолкал, будто она боялась, что его слова могут оказаться последними, как когда-то.  — Я бы хоть сто раз кружила по кругу, если бы знала, что хотя бы один раз встретила то, что искала, — Макото выдохнула через рот, прикрыв веки от ощущения невесомости, у нее как камень с груди свалился, когда она сказала это.       Маджима завис, замер, взгляд обычно такой острый и насмешливый, стал ощутимо бережнее, настойчивее. Он оглядел ее руки, бледные и тонкие, с ветвистыми, будто нарисованными жилками синих вен. Он медленно наклонился к ней, опьяняя разум девушки терпким ароматом духов, позволяя отстраниться, если она захочет. Но Макото не отодвинулась. Наоборот, её глаза ожидающе закрылись, тонкая дуга бровей расслабилась.        Его губы коснулись её лба, лёгкий, почти невесомый поцелуй, как прикосновение ветра. Следующий поцелуй — к щеке, где ещё оставались следы размазанной туши. Холодные губы встретились с горячей кожей. Его дыхание было тёплым, а прикосновение — непривычно аккуратным. Горо отстранился, чтобы рассмотреть, как заманчиво приоткрылись ее губы, и проверить, не сон ли это? Не рассыплется ли Макото как пепел на поле? Не рассыпалась. Она лишь ожидала, чувствуя всем телом, как ритм ее сердца отзывается в ушах.       Но он медлил, потому девушка приоткрыла глаза, краснея оттого, что мужчина рассматривает ее. Маджима улыбнулся: — Прости, — Его губы вновь оказались близ ее лица, он эфемерно, пробуя на вкус, поцеловал уголок ее губ, после медленно сместившись на нижнюю губу.       Макото робко приоткрыла рот, неуверенно обхватив ладонью его руку, чувствуя, что он сплетает их пальцы.       А дождь как будто только усиливался, закрыв стеной две души, что так давно искали друг друга. Не даром говорят, что влюбленные цветы благоухают только после самых дождливых ночей.