1
15 марта 2025 г., 00:32
***
Дождь противной, аритмичной дробью отбивает ритм по асфальту, так не кстати смывает уличную пыль, запахи, следы, охлаждает и без того остывающую кожу валяющегося посреди переулка тела. Хочется открыть глаза, вдохнуть полной грудью, подняться и, наконец, дойти до дома, но сил нет даже дрогнуть веками. Юнги едва в сознании; его память с трудом воспроизводит перед внутренним взором события прошедшего часа. Он не знает, куда шёл, почему забрёл в этот переулок. В висках пульсирует медленно, гулко, тошнота накрывает, дрожь, не имеющая выхода из тела: его трясёт изнутри, а внешне он недвижим. На запястьях аккуратные надрезы, через которые медленно вытекают последние капли его жизни. Дождь размывает и их, не оставляя надежд. Ужас, сковавший его в момент нападения, так же не нашел выхода, засел глубоко внутри, не позволив ни сопротивляться, ни кричать. Всё произошло быстро: минивен проскрипел рядом с ним шинами, остановившись, со скрежетом выплюнул в темноту двоих, схвативших Юнги под руки и молча затолкавших его в разинутую пасть черного автомобиля. Его куда-то повезли. Кажется, дорога заняла вечность или мгновение. Юнги не понимает. Он знает лишь то, что его кровь была отобрана, будто сдана на благотворительность. Но он этого не хотел. Его не били, не касались сверх меры. Лишь выкачали всю кровь и выбросили, как использованный контейнер. Кто? Зачем? Почему? Есть ли смысл ему задаваться этими вопросами? Ответить некому, да и самому Юнги эти ответы уже, кажется, не пригодятся. Звук шагов рядом с лицом теряется в шуме дождевых капель. Юнги чувствует взгляд на себе. Его не волнует, что с ним еще сделают, сознание почти уплыло. Он почти не чувствует, как к его запястьям по очереди прикасаются чем-то холодным, будто языком мажут. Нереально. Дождь усиливается, более крупными, вязкими каплями попадает на лицо, затекая в чуть приоткрытый рот. Юнги бы поперхнулся, будь у него на это силы. Какой-то необъяснимый толчок заставляет его открыть глаза. Из-за дождя это неприятно, но ему хочется это сделать. Снова. Как тогда, когда он еще был способен жить, существовать в этом мире, полностью функционировать, как человек, а не валяющаяся груда хлама в кроваво-красной луже. Промаргивается, медлительно тянет ладонь к лицу, смахивая назойливые капли. Мимо проезжающие автомобили фарами на мгновение освещают переулок, давая захватить яркие разводы на ладони. Кровь. Не та, что текла с запястий, она свежая, с лица. Её много. Юнги рассматривать продолжает свою ладонь, закрывшись ею от дождя. Очередной всполох света, и он замечает абсолютно целую кожу на запястьях. Может, ему всё приснилось, и он просто упал в обморок по дороге? Рядом слышится короткий смешок и сердце Юнги пропускает удар. Не такой, как от страха. Его тянет к этому звуку, тянет туда, к той темноте, что сгустилась рядом с ним. — Очнулся? — голос, тихий, скрипучий заставляет вздрогнуть и обернуться. — Пойдешь со мной? Тебе это нужно. — М.не н.ужно… домой, — собственные слова звучат еще глухо, дрожаще, и самое странное — удивляют своим противоречием. Юнги чувствует лишь то, что нуждается в том, кто его манит к себе из темноты. И снова этот смешок. Нельзя реагировать, надо подняться и убраться поскорее отсюда, пока шиза не обрела очертания. Парень всё ещё считает, что говорит с пустотой. Поднимается с трудом, хотя каждое последующее движение дается легче. Чудесное восстановление пока никак не беспокоит. В ушах всё ещё барабанит дождь или кровь. Слишком. Юнги проходит пару шагов и его выворачивает ужасным приступом рвоты. Металлический привкус только сейчас ощущаться начинает на языке, но спасибо темноте, он не видит, насколько жуткое зрелище возле его ног. Зато чувствует легкие поглаживающие прикосновения к спине. — Кто бы ты не был, уходи, у меня нет с собой ни денег, ни телефона, — бухтит Юнги, когда тошнота подотпускает. — Да и удовольствие не доставлю, тело у меня. ну такое, — морщится, показывая своё отношение к себе не в лучшем свете. Смех совсем рядом, почти над ухом, пускает по спине волну мурашек. Парень не понимает своей реакции, да и не особо хочет разбираться. Ему и правда надо домой. Ещё бы понять, где он. — Эх, люди, странный вы народ, то бежите от страха, то предлагаете себя, то смиряетесь с неизбежным. Юнги не двигается с места, закрыв глаза, позволяет словам пробраться в мозг, а чужим рукам к лицу. Ощутимые прикосновения. Рядом с ним точно человек, не придуманный его фантазиями образ. И этот человек аккуратно смахивает с его лица капли дождя, будто вытирает от грязи, пыли или… крови. Открыв глаза, Юнги видит перед собой парня, что с какой-то гипнотической сосредоточенностью разглядывает его. Насколько можно судить в едва проникающем в закоулок свете, красивый, чуть выше ростом, стройный. При других обстоятельствах, если б Юнги не было смертельно плохо, он бы поймал краш, влюбился бы с первого взгляда. Если откинуть недавнюю немощь и в целом события прошедшего часа, то он что-то такое улавливает, это чувство бьётся где-то на задворках сознания, всполохами огня. — Я. Иду. Домой. Отпусти, — выдыхает Юнги, отделяя каждое слово, пытаясь достучаться до этого странного человека, чьи намерения он не знает, не понимает. Сдвинуться получается с трудом, хотя его не удерживают. Юнги вздыхает полной грудью только спустя пару минут, когда выходит на трассу. Определить свое расположение получается быстро, он там же, где и был до нападения, по пути к дому, уже почти возле него. Запястья целы, и парень путается в мыслях. Было ли то, что он помнит, на самом деле? Он идет уже увереннее к дому, изредка оглядываясь назад, но так и не видит никого. Его не преследуют. Вроде бы. Хорошо… Или нет? Уже будучи дома, закрывшись на все замки, отогревшись в душе, Юнги с выключенным светом выглядывает в окно своего третьего этажа на площадку перед домом, и видит фигуру в черном, четко наблюдающую за его окном. «Меня не видно» — убеждает себя, тут же дергаясь спрятаться. Точно знает, что это тот же человек, который разговаривал с ним там, который смотрел в самую душу, который не позволил умереть. Юнги это чувствует, где-то внутри едва заметно вибрирует будто остаточное ощущение притяжения. Усталость от пережитого берет своё, и Юнги ложится спать, тут же вырубаясь. Спит он почти сутки, разлепляя глаза на закате следующего дня. Мысли о похищении отходят на второй план, когда первый занимает образ парня в черном.***
Не уследил за своими упырями, ослабил хватку, дождался нарушения, да такого варварского. Они отказались от убийств в прошлом веке, кровь потребляют или донорскую, или из животных. Сил много не требуется, а значит и питаться можно раз в месяц, остальное время перебиваться обычной едой. Но, очевидно, кому-то мало. Хоуп случайно наткнулся на минифургон, разящий на весь квартал кровью. Пришлось выяснять. Трое из клана. Агрессивные, не подчинились ни первому приказу «прекратить», ни второму. Пришлось с ними расквитаться на месте. Паренька выкидывает из машины уже Хоуп, ему нужно спрятать фургон и тела, а потом… Спасать человека не входило в планы. Хоуп долго всматривается в почти безжизненное лицо, и что-то едва уловимое щекотит изнутри. Он знает это ощущение, бывает с ним такое раз в пару сотен лет. Но это человек, его трогать нельзя. Свою сущность не скрыть, а поработить… Хоуп всегда был против насильственного привязывания. Даже если получилось однажды прожить с человеком его жизнь, то его неизбежно надо будет отпустить. Минусы смертных. Решиться на залечивание своей кровью так же тяжело, как и оставить его умирать. Хоуп ведет внутренную борьбу с собой, пока из парнишки вытекает по каплям жизнь. Слюна быстрее затягивает раны, а кровь мгновенно восстанавливает. Хоупу становится немного спокойнее, когда парня выворачивает тем, что в него влили. Возможно, порабощения удастся избежать и без дополнительных манипуляций. Знал бы он, что Хоуп переступает не только свои принципы ради него, но и через закон… Но он не знает ничего и не должен знать. Пусть забудет об этом вечере, а вампир уж как-нибудь это переживет. Хоуп следует за парнем до дома, стоит смотрит в окна, слушает, как ровно бьется сердце на третьем этаже. Уговаривает себя успокоиться, уйти, оставить всё, как есть. Но… Нет, уйти не получается. Его магнитит к этому миниатюрному, хрупкому смертному. И это не кровь. Не обряд. Не магия демоническая. Это что-то на другом уровне, более высоком, выше небесных тварей, выше и глубже.***
«Твой раб слишком много себе позволяет» — слышит Хоуп уже не в первый раз от членов клана. Кто-то не решается оспаривать его действия, кто-то просто не лезет, но есть те, кого кровью не корми, дай высказать свое никому не нужное мнение. Хоуп чувствует под этим слишком сильную затаенную злость и понимает, что рано или поздно видимость мира падет. Кто-нибудь обязательно устроит бунт, нарушит кучу законов, попытается его сместить. Но ничего не может и не хочет с этим делать. Пока что. Юнги не порабощенный. В нем после того судьбоносного вечера не осталось ни грамма крови вампира. Так что Хоуп уверен. Тот абсолютно искренен в своих решениях и порывах. Его тянет не к вампиру, а к Хоупу, к той части сущности, которая схожа с человеческой. Он добровольно подписался сопровождать главу клана вампиров Бруклина, пока смерть не разлучит их. Возможно, кровь в тот единственный раз и сыграла свою роль, послужив толчком к сближению, но не на 100% и даже не на одну сотую. Он остался здравомыслящим (очень, к вампирам в самую гущу пойти очень здраво), вольным и дальше принимать решения относительно своего статуса и роли во всём этом.***
— Мне хочется ощутить в себе твои клыки, — заявляет Юнги, в очередной раз вспарывая ножом свои вены на запястье. Так дольше кровь течет, пока вампир пьет ее прямо с руки, пока не залижет языком. Можно и иголкой с катетером нацедить, но тогда будет минимум контакта, а Юнги с этим не согласен. Ему хочется полоснуть себя по шее, животу, бедрам, чтобы почувствовать на себе царапающие кожу клыки и язык. И пару раз он так делал, но Хоуп непрошибаемый, кусаться для него табу. — Ты знаешь, что это за собой повлечёт, — Хоуп напряженно замирает. Ему хотелось бы быть с Юнги вечность, больше собственной жизни… Он рассказал однажды об обряде обращения, и Юнги был категорически против такой участи для себя. Одного укуса вампира достаточно для запуска процесса обращения, который уже нельзя будет остановить. А убить двух-трех людей для завершения обряда он не сможет. Слишком долго они боролись за мир. — Это пока только мечта, — едва слышно шепчет Юн, подходя к сидящему на кровати Хоупу вплотную. С порезанной руки до локтя стекают густые капли, которые он ловит ладонью другой руки, как в чашу. — Пока? Ты всерьез думаешь об этом? — Хоуп, чуть шире расставив ноги, подпускает его ближе к себе, ладонями приобнимая за бедра. Наполнить тело энергией хочется, но чуть меньше, чем держать в руках своё сокровище. Запрокинув голову, Хоуп открывает рот, послушно дожидаясь, когда Юнги наклонит ладошку, в которую уже натекла приличная лужица. И парень не обманывает ожиданий, подносит руки ко рту вампира, сливая всё, что течёт, ему в рот, и наблюдает, как это безбожно кроет обоих. Хоуп по природе своей зависим от крови, а по сути — от Юнги. Его кровь кажется самой вкусной, щедро приправленной букетом эмоций, которые вызывает в нем вампир. Он уже давно не боится, ему даже не особо больно от пореза. Юнги чувствует, что любит Хоупа больше жизни. А еще его будоражит мысль, что вампир от него зависим. Эмоционально и буквально. — Не глотай, — тихо и твердо произносит Юнги, наблюдая, как у Хоупа глаза чернеют, а с уголков рта начинают стекать струйки крови. Это тяжело. Хоуп не ел дольше обычного, и теперь видеть кровь, чувствовать ее всеми рецепторами и не сглатывать — пытка. Он чуть сильнее впивается в бедра Юнги пальцами, давая понять своё нетерпение, но в остальном не шевелится. Юнги смотрит ему прямо в глаза, пристально, так же, как вампир смотрел на него тогда в том злосчастном переулке, и, подняв руку, слизывает собственную кровь с себя. Медленно ведет языком по предплечью к запястью, не отрывая взгляда от глаз напротив. Подняв руку над головой, чтобы приостановить кровопотерю, склоняется к лицу Хоупа, слизывая теперь с его щёк дорожки, плавно переходит поцелуями на шею, прикусывая ощутимо от челюсти до ключиц. — Можно, — мурлычет, забираясь коленями ему на бедра, и лицом утыкаясь в судорожно задвигавшееся горло, напоследок оставляя засос на кадыке. Никто в клане и не предполагает, что контроль далеко не у их главного, а у его «раба». И Хоуп этому рад. Иначе бы не поддавался на провокации человека, не баловал, не возбуждался от одного короткого слова в приказном тоне. Для всех он глава, а для Юнги он готов стать кем угодно, только бы тот был с ним до конца их дней. Хоуп рычит, упоённый не сколько кровью, сколько жаром тела, притягивает Юнги к себе ближе, вжимаясь в его пах своим. — Невозможно вкусный, — ласково бодает его лбом в щеку, тут же припадая к губам мокрым поцелуем. — Съем тебя, — хрипит, перейдя поцелуями к раненой руке. — Тогда, в переулке, ты думал оставить меня, — каждый раз Юнги напоминает. Раньше с долей обиды и кпрека, а теперь только чтобы раззадорить. — Чтобы сейчас съесть? Не логичный вы вампир, Хоба-а, — выдыхает слегка стонуще от ощущения слюны в открытой ране. Это приятно. Настолько приятно, что Юнги не сдерживает поскуливаний, а еще ерзает, выпрашивая и распаляя. — Сплошное противоречие. Как и ты. Мы друг друга стоим, — хихикает Хоуп, заглядывая Юнги в глаза, пока ладони перемещает обратно на задницу. Юнги зеркалит улыбку, наслаждается несколько секунд объятиями и начинает снова действовать. — Давай, отодвинься к подушкам и ляг, — толкает его в плечо. Сам пока слезает на пол, раздеваясь. Хоуп не противится, укладывается как сказали и ждет. — Какой послушный, — мурлычет Юн, забираясь обратно на кровать, чтобы приняться раздевать и его. Футболка и брюки летят на пол в общую кучу тряпок, совсем им не нужных сейчас. Тело вампира на редкость чуть смуглое, когда у Юнги кожа белая. Такому оттенку позавидует любая бледная нечисть. На ней бы идеально смотрелись засосы, что Хоуп иногда и практикует, но контролировать и останавливать себя от укуса сложнее, так что он не злоупотребляет. А вот Юнги отрывается на его теле. Знает, что нравится, бесится, что держутся засосы недолго, пару часов, если постараться. Зато можно их чаще обновлять. Да. Определенно. Их ночи проходят шумно. Оба не стесняются кричать о своих чувствах. И сейчас Хоуп взвизгивает от зубов, соскользнувших с ключицы и задевших какое-то нервное окончание. Стонет протяжно, когда Юнги насаживается на него до самого основания, хнычет, желая сорваться и сделать всё по-своему: быстро, сильно, с синяками и уплывшем сознанием. Но Юнги всегда медлит. Всегда аккуратен, и полностью контролирует вампира. В любой позиции. На удивление, его слово всегда закон. Да, они могут поспорить вне спальни, но всё, что касается постели, всё на Юнги. Хоуп задыхается, кончая спустя не то мгновение, не то вечность. Ему не нужен воздух для дыхания, но никто не посмеет запретить ему это. Он дышит своим человеком. Юнги в его объятия падает без сил и тоже ловит воздух, сгустившийся вокруг них. — Я пойду за тобой, — серьезно заявляет Юнги, легонько поглаживая испещренную свежими синяками грудь. — Укус, смерть, убийство. Я пойду на это, чтобы быть с тобой. — Я бы всё отдал, лишь бы всё было проще, — у Хоупа теплится надежда, что всего неблагоприятного можно будет избежать, но реальность оказывается более жестокой. И даже их волшебно-мистический мир со всей мишурой ангелов и демонов не способен уравнять их шансы на совместное будущее. Юнги не нужно забирать у Хоупа всё, достаточно его. От и до.
