Dance it out

Эта смена была адом. Его личным ночным кошмаром на сбитых простынях в удушающе влажном воздухе погруженной в кромешную тьму спальни. Наказанием за все грехи, которых за ним не водилось. Кармой. Его личным крестом. Он не знал точно. Единственное — что он знал наверняка — она закончилась час назад. И теперь, стоя под струями обжигающе горячей воды, он пытался соскоблить её с себя вместе с кожей и едким запахом антисептика, въевшегося в его задубевшие поры остатками спирта. Вода била по закрытым векам, отдаваясь пульсирующей болью в напряжённых висках, он сильнее сжимал в побелевших пальцах намыленную разноцветную мочалку, а перед глазами все равно плясали, как в дурацкой “оживающей” рамке из магазина за доллар, картинки прошедшего дня. Вода не уносила их в сточную канаву вместе с парой седых волос и мыльной пеной. Вода обжигающими струями стекала вниз по исказившемуся в гримасе боли лицу, смывая остатки бессильных слез, застрявших в отросшей седеющей щетине. И он, открывая рот, мечтал захлебнуться в ней. Может, ей нужно было вымыть его изнутри? Может, тогда бы ему стало легче? Смотря на себя в запотевшую стеклянную поверхность туалетного зеркала, он задавал себе эти вопросы, обматывая мягким белоснежным полотенцем напряженные, от стояния по шестнадцать часов в отделении, бедра, и снова не находил на них ответы в измученных грустных глазах. Может, с этим пора было кончать? Может, он не справлялся? Заторможенно качающее головой отражение за влажной пеленой конденсата упрямо молчало. И он молчал ему в ответ. Как в дурацкой детской игре, будто кто-то действительно должен был съесть кошку в наказание за проигрыш. У него пока не было сил на это дерьмо. И, притворяясь Скарлетт О'хара, он обещал себе подумать об этом завтра. После ужина и крепких двенадцати часов сна (не меньше). // Дверь в ванную отворилась так же резко, как захлопнулась минут тридцать назад за его спиной, Робби босыми, ещё слегка влажными и раскрасневшимися после душа ступнями, ступил на прохладный паркет, пару раз моргнул, сгоняя с себя оцепенение последних размышлений, и, уперев руки в округлившиеся (да, ему недавно стукнуло 49) бока, уже было открыл рот. Когда на другом конце комнаты, перекрикивая орущую на весь дом музыку и предостерегающе выставив перед собой указательный палец, внимательно сведя на переносице кустистые брови и слегка улыбаясь уголком идеальных (как и весь он) губ, Картер крикнул. — Заткнись! Вдох затерялся в горле, набравшись в щеки недоуменно втянутым в легкие воздухом, Робби покачал головой, вопросительно выгибая бровь, и в изумлении развел руками, ожидая объяснений со стороны Джона. Но их не последовало. Подкрутив ручку на музыкальном центре и пожав плечами, он, наклонив голову в бок, улыбнулся Майклу внезапно так широко и обезоруживающе, и, дернувшись вперёд, схватил его за руку, привлекая к себе. Вцепился своими тонкими музыкальными пальцами в чужие запястья, пару секунд, опустив глаза в пол и что-то обдумывая, постоял и, наконец, подняв на Майкла лихорадочно блестящий чем-то совершенно очаровательно детским и таким давно забытым взгляд, прошептал в чужие губы, оставляя быстрый поцелуй в их уголке. — Просто танцуй. И, обхватив Майкла за плечи, закружился вокруг него, подпрыгивая на месте. Запрокинув голову к потолку весело захохотал и, наступая на ноги Робби, стал изображать то ли вальс, то ли сальсу. Картер умел танцевать. И, когда это было нужно (на очередном светском приеме бабушки, на свадьбе малочисленных друзей и на их третьем свидании с Робби), делал это с присущим ему мастерством и педантичностью. Но как только его плечи покидал фрак, брошенный на спинку дивана, а туфли, слетая с аккуратных, почти девичьих, ступней, разлетались по прихожей, он становился другим. Тем самым беззаботным подростком на школьной дискотеке с парой банок кислого пива в пустом желудке и глупой улыбкой на слегка косящем лице. Бесшабашным и открытым. Свободным. Таким, каким Робби последний раз был, кажется, лет двадцать назад. И, наступая на ноги Майклу, слушая чужое тихое недовольное сопение и с силой сжимая чужие плечи в тонких пальцах пианиста, которому бабушка, как полагается, ещё в пять наняла личного учителя, он, совершенно трезвый и уже не пятнадцатилетний, будоража Робби до мозга костей, просто заставлял его забыть обо всём. Неуклюже и неловко. Сталкиваясь лбами, носами и бедрами. Переплетая руки, пальцы и ступни. Наступая на ноги и подворачивая лодыжки. Забираясь руками под махровую ткань полотенца и прижимаясь вплотную к горячей и ещё слегка влажной коже, прикасаясь губами к выступающим ключицам и шутливо сжимая чужую задницу сквозь слои белоснежной ткани, он, смотря на чужие подрагивающие от напряжения прошедшего дня веки, кружил его по гостиной в их общей квартире. И, сорванным голосом подпевая какой-то очередной своей песне, в перерывах шептал куда-то в чужую шею, стирая с осушувшихся едва щек слезы усталости вперемешку со счастливой улыбкой. — Я тобой так горжусь. И даже если Робби не умел танцевать. И даже если эта смена была адом. Его личным ночным кошмаром. Наказанием. Или крестом. Скользя по паркету под очередной гитарный риф и наклоняя Джона над полом для ужасно клишированного киношного поцелуя, он был счастливее каждого человека на этой гребаной планете. На это мгновение и навсегда.