Мама

Артем застыл на пороге, так и не войдя в квартиру, смотрел вглубь коридора и думал. Сверлил взглядом приоткрытую кухонную дверь, неосознанно переминаясь с ноги на ногу, и все пытался собраться с метавшимися в голове мыслями. В квартире редко пахло едой, и обычно это означало, что что-то горит. В принципе, совпадало по всем пунктам: запах чего-то безнадежно сожженного бил в нос сногсшибающим хуком справа, так что даже Артем с его испортившимся за годы курения обонянием не мог ошибиться или попытаться убедить себя, что это на самом деле тянет из соединенной с соседями вытяжки. Нет, пахло определенно из его кухни — об этом еще весьма недвусмысленно подсказывал тонюсенькой струйкой сочащийся оттуда дым. Единственное, чего Артем никак не мог понять: каким образом за несколько часов его отсутствия к дому еще не слетелись пожарные и почему по прибытии вместо квартиры он не обнаружил груду обуглившихся кирпичей. Секундный ступор, ледяной водой окутавший его конечности, спал, и он, как был — в промокших кедах, в расстегнутой ветровке, в съехавших набекрень наушниках, — вбежал в квартиру; оказался у плиты в одно мгновение, с перепугу до упора выкрутил сразу все вентили, естественно, в другую сторону, тут же спохватился из-за открывшегося на максимум газа и крутанул уже нужный. Огонь под дымящейся сковородкой потух, но от запаха, вплотную ставшего практически нестерпимым, заслезились глаза. Артем на автомате потянулся в сторону и распахнул форточку, впуская промозглый и влажный из-за ливня октябрьский ветер внутрь, — зато слегка расступился дым, и в кухне уже можно было вдохнуть, не закашлявшись. С уголька, лишь отдаленно напоминающего яичницу, глаз он все не сводил, но, как ни старался, не мог выудить из глубин памяти информацию о том, что именно он сегодня ел на завтрак. А он вообще сегодня завтракал? Нет, он вообще хоть раз за эту неделю питался дома, а не у Кольки или в университетской столовке?.. Нужные воспоминания, вытесненные едким горелым запахом, все никак не хотели вспыхать в голове. В конце концов Артем бросил эти бессмысленные попытки и, одной рукой ухватившись за неподгоревшую часть пластиковой ручки, а другой окончательно стягивая наушники на шею, бросил сковородку в раковину и уже потянулся к крану, чтобы залить дымящиеся угольки водой, как вдруг внимание привлек тихий мычащий звук. Рука замерла над смесителем, Артем прислушался; мелодия, сама по себе едва ли громче шепота, вплеталась в шум дождя из раскрытого окна, была до покалывания в груди знакомой и точно шла не из выключенных повиснувших на шее наушников, не с улицы и опять-таки не из вытяжки. Он положил ладонь на холодный запотевший металл, выдохнул, прикрыл глаза, не сдерживая приподнимающиеся в улыбке уголки губ. Обернулся. Мама стояла в дверях, легкая, тонкая, почти прозрачная, не изменившаяся ни на йоту с тех пор, как Артем видел ее в последний раз; она улыбнулась ему, не разжимая губ, из которых по-прежнему доносился тихий незамысловатый мотив, и веснушки на ее щеках на секунду будто бы стали чуть заметнее. Артем неосознанно дотронулся до собственной щеки, веснушки на которой были едва ли ярче, провел руку дальше, приглаживая влажные волосы. Значит, должен быть и… В подтверждение мелькнувшей догадки хлопнула входная дверь, на миг все затихло, а потом послышалась громкая возня и ругань. Зашуршала одежда, потом в коридоре что-то упало и стало еще суматошнее; Артем стоял, оперевшись о кухонный гарнитур, смотрел на маму и улыбался уже так широко, что начинало сводить скулы. В кухню папа вбежал секунд через тридцать, и если бы конфорка была еще включена, то комната бы за это время уже успела заполниться дымом. Мама легко отступила вперед, давая ему проход, и переместилась на диван у обеденного стола. — Вот же черт!.. — выдавил из себя папа сквозь сбивчивое дыхание. Артем мельком подметил ставшие еще более надрывными хрипы, рвущиеся при этом из его легких, — папа тоже не пренебрегал сигаретой; но пока что, слава богу, слышались они все еще совсем слегка. — Убежал на минутку за молоком, называется… Артем не стал дослушивать его запыхавшиеся причитания и вместо этого кинулся вперед, в два шага пересекая кухню и с разбега на него налетая. Папа подхватил его, одышка перешла во все такой же хриплый, но горячо любимый смех, и Артем повис, обвив руками его шею. Носки кед едва доставали до пола; он крепко прижимался к отцу, совсем как в детстве, когда мог чуть ли не часами вот так сидеть у него на руках. От папы пахло потом, городским дождем и сигаретами — и этот запах тоже, как и смех, был до одури любимым и родным. Сидящая позади мама неясно отражалась в стеклянных вставках кухонных шкафчиков; Артем зажмурил глаза, чтобы ее не видеть, и улыбнулся от уха до уха. — Ну все, все, ты, вообще-то, тяжелый, — все еще смеясь, заметил папа и опустил его на пол. Артем открыл глаза, рассматривая его лицо: рыжеватая щетина, которую папа на его памяти всегда пытался превратить в бакенбарды — безуспешно; такая же, как и у него, растрепавшаяся и слегка влажная отросшая челка, почти достающая до носа; и смеющиеся бледно-голубые глаза. Под его пальцами, лежащими на отцовских плечах, все та же старая фланелевая рубашка — и никакой куртки поверх: излюбленную джинсовку он, судя по всему, в попыхах успел с себя стянуть. Папа, казалось, с их последней встречи изменился еще меньше, чем мама — он словно застыл во времени. — А я вот… обед к твоему приходу приготовить хотел, — продолжил он, нервно косясь на выключенную плиту. — Только время не рассчитал. Думал, ты позже придешь. — Если бы я пришел позже, от квартиры осталось бы примерно столько же, сколько от твоего обеда, — рассмеялся Артем. Папа с виноватой улыбкой кивнул и провел рукой по волосам — жест, который от него подхватил и Артем. — Да и вообще повезло, что я в принципе пришел, а не зависнул где-нибудь до вечера. — Да уж, накладочка бы вышла, — папа на секунду отступил в коридор, чтобы подхватить выроненный в спешке пакет из супермаркета, и прошел вглубь кухни. Подошел к раковине, с осторожностью приподнял крышку брошенной туда сковородки; скривился и опустил ее обратно. — Буду тогда предупреждать в следующий раз о приезде. — Да какой там, — Артем отмахнулся, усаживаясь на кухонный диван рядом с мамой. От нее веяло едва уловимым запахом сирени и легкой прохладой, будто один аромат сочетал в себе и май, и февраль. Артем подался вперед, машинально от нее отпрянув, и оперся локтями о стол. — Четыре месяца не виделись! Ты бы знал, как я рад, что ты приехал. — Я тоже очень рад, — папа улыбнулся и, потянувшись к окну, открыл его пошире. Запах дождя практически полностью подавил в себе сирень. — Наконец-то получилось вырваться, пусть и ненадолго — я всего на три дня тут. — Ну и что, это лучше, чем ничего, — ответил Артем. Однако в груди, несмотря на его же слова, все равно установилось терпкое чувство разочарования; он попытался от него отмахнуться. Три дня вместе были действительно лучше, чем четыре месяца отсутствия. — Мне тебе столько всего рассказать надо! В универе какой-то треш начался, учеба только совсем недавно стартовала, а на нас уже с курсачом давят, еще и все время в кружки да секции какие-нибудь заманить пытаются. О, я же спортом заниматься начал, кстати! Тут не так далеко секция паркура есть, ну я записался туда в сентябре. Ну, точнее, меня, скорее, записали, но мне нравится, там очень весело. И рисунки там мои всем зашли, меня даже попросили плакат нарисовать. Я вообще в сообщество стрит-артеров еще вступил, пытаемся выторговать сейчас у администрации района место для граффити, пока безрезультатно, но это только пока! И еще я… — он запнулся, прерывая поток своей безудержной болтовни. Слегка понизил голос, смутившись, но сказал искренне: — Я так скучал по тебе. Отец улыбнулся, как показалось Артему, несколько печально, и на секунду отвел взгляд. Попал глазами на место рядом с сыном, прямо туда, где сидела мама, и тут же, словно он тоже мог ее видеть, вернул внимание обратно к Артему. — Я по тебе тоже. Очень, — ответил наконец. Артем кивнул, улыбнулся, тоже кисловато, и продолжил говорить: — Еще я тебя познакомить хочу кое с кем, — он чуть-чуть замялся, пытаясь подобрать нужные слова, но продолжил решительно. — С кем-то очень особенным. Правда, очень. — Вообще-то, я тебя тоже хотел кое с кем познакомить, — как бы невзначай протянул папа. Он поднял правую руку к лицу, осматривая потрескавшуюся сухую кожу на костяшках; только тут Артем заметил, что безымянный палец теперь не обрамляло кольцо. Но как же тогда?.. — Тоже особенным. Повисла пауза. Артем изумленно на него вытаращился, но папа все еще сверлил взглядом свои пальцы, поэтому парень посмотрел на сидящую рядом с ним маму. Она поймала его взгляд, мягко улыбнулась, и он снова взглянул на отца. Тот явно не знал, как продолжить, а Артем не хотел, чтобы он продолжал. — Ее зовут Анна, — наконец сказал папа. Он все же посмотрел на Артема, то ли оценивая его реакцию, то ли пытаясь в чем-то убедить, и заговорил уже спокойнее: — Мы с ней на работе познакомились. Она играет в паре сериалов на площадке, где я снимаю. В массовке, правда, ты ее, скорее всего, даже на экране не найдешь, если вдруг станешь смотреть, но она очень приятный человек. Со мной приехала, только сразу поехала центр осматривать — никогда не была раньше в нашем городе, — он ненадолго замолчал и попытался улыбнуться. Артем улыбки не вернул. — Я на вечер столик в ресторане забронировал для нас троих. Пойдешь? Артем молчал. Он теперь тоже рассматривал его пустующий безымянный палец на правой руке — хмуро, насупившись; папа заметил это, убрал руки за спину, опираясь о столешницу позади него, и перехватил его взгляд, но Артем посмотрел на место рядом с собой. Мама все еще улыбалась, правда, будто бы немного грустно, и веснушки на ее щеках снова стали едва видны. С другой стороны, разве обычно она улыбалась иначе или, может, Артему просто хотелось таким образом себя обманывать? — А как же мама? — спросил он наконец. Папа повел плечами, машинально приподнял руку, где теперь не было кольца, тут же спохватился и заставил себя опустить ее вновь; вздохнул: — Послушай, Артем. Мама… — он помедлил, явно собираясь со словами. Артем тяжело смотрел на него. — Она бы не хотела, чтобы я навсегда остался один, понимаешь? — Нет, не понимаю, — с нажимом ответил Артем. Папа повторно вздохнул, теперь с видимым раздражением — хотя, скорее, на себя самого, — снова нервным жестом провел пальцами по волосам. — Дай ей хотя бы шанс. Хоть один шанс, ладно? — он примирительно взглянул на Артема и улыбнулся уголками губ. — Прошло уже пятнадцать лет. Артем не ответил — вместо этого, не заботясь о сохранности обивки дивана, прямо в грязных кедах подтянул к себе ноги, обняв колени. Положил на них голову, повернул ее в сторону, еще раз посмотрев на маму; показалось, что она снова тихонько напевает, и в этот раз он будто бы узнал песню — она была похожа на давно затерявшуюся в памяти колыбельную. Это слышимое только ему пение в тишине кухни — папа терпеливо ждал его ответа — начинало давить на уши, и в конце концов Артем был вынужден кивнуть. — Ну вот и отлично, — с преувеличенной бодростью сказал папа. Подошел к нему, положил руку на макушку, ласково трепля по волосам. Однако Артем все еще смотрел на маму — блеклую, почти эфемерную, но все-таки стойко видимую в воздухе, пусть и только ему одному. Видеть папу уже как-то не хотелось — Артем даже подумал, что лучше бы тот вообще не приезжал, чем с вот такими новостями. ***

Сегодня, [18:27]

Это какой-то бред, почему я вообще должен с ними тут сидеть? Я вообще с ней знакомиться не хочу

Сегодня, [18:28] Он твой отец и хочет, чтобы вы поладили

Сегодня, [18:28]

Ну и что? Это он ее привел, а не я, я ей ничего не должен

Сегодня, [18:29]

Она кринжовая

— Кхм, — услышал Артем и мелко вздрогнул, будто бы папа, сидящий на противоположной стороне стола, каким-то образом мог прочитать его последнее сообщение. Артем оторвал взгляд от переписки: папа намекающе кивнул в сторону Анны, делающей вид, что рассматривать собственные столовые приборы с натянутой на лицо неловкой улыбкой было до жути как интересно. Артем посмотрел на нее исподлобья, не в восторге от предложения данного социального взаимодействия, но все-таки, так и не прочитав новое сообщение от Кольки, заблокировал телефон и положил его на стол рядом с собой. Потом, поймав на себе строгий взгляд отца, закатил глаза и засунул телефон в карман надетых не к месту джинсов. — Девушка пишет, Артем? — все с той же неестественной улыбкой поинтересовалась Анна. Артем поднес стакан с водой ко рту. — Нет, парень, — буркнул, делая глоток. Плавающие в стакане кубики льда с тихим звоном ударились друг о друга. Артем так и не смог понять, что нервирует его больше всего — присутствие самой Анны или все-таки сидящий на стуле напротив нее дух мамы, несмотря на отсутствие кольца неотрывно следующий за папой по пятам. Он сошелся на том, что и то и другое, и залпом допил оставшуюся в стакане воду, скривившись от неприятного ощущения холода на зубах. Зато холод вытеснил эту мысль из головы — ну, практически. Папа и Анна переглянулись. Артем со злорадством подумал, что так им и надо: пусть теперь гадают, что именно он имел в виду. Ресторан выглядел баснословно дорого — если бы у Артема спросили до этого, он бы лишь посмеялся над самим предположением, что такие заведения вообще существуют в их провинциальном городе. Он не особо разбирался в стилях интерьера, но от обилия начищенного до блеска стекла, в котором не переставая гуляли блики от расставленных тут и там декоративных светильников, рябило в глазах, и он наугад поставил на модерн — просто чтобы хоть чем-то занять мозг. Немногие посреди недели пришедшие посетители выглядели точно так же роскошно — или, скорее, как кучка офисных работников, безукоризненно следующих дресс-коду, но при этом щеголяющих в нарядах от дорогих заграничных брендов; Артему в очередной раз польстил факт, что он, наотрез отказавшись надевать что-то хоть мало-мальски приличное, все-таки заявился в старых потертых джинсах и любимой рокерской футболке. Ненавязчиво играл джаз, за двадцать минут успевший уже осточертеть, и Артему подумалось, что он бы скорее предпочел призрачную колыбельную матери, но та уже довольно долго пребывала в молчании. Еда тут была из разряда «хлебная тарелка за двадцать долларов по актуальному курсу Центробанка». Артем попытался подхватить вилкой кусочек сыра, только что принесенный таким же блестящим, как и интерьер, официантом в костюме-тройке, и преуспел в этом только секунд через пятнадцать упорной борьбы: сыр имел консистенцию настолько аморфную, что его, скорее, полагалось то ли есть ложкой, то ли просто-напросто слизывать с тарелки. Он осторожно потрогал его кончиком языка, тут же скривился от омерзения и поспешил положить вилку обратно на стол. Раздражение на отца, явно пытающегося таким образом то ли впечатлить Анну, то ли загладить перед самим сыном вину за четырехмесячное отсутствие — за которым, как и всегда, последует очередное, — вспыхнуло с новой силой, и Артему пришлось сжать губы и уставиться себе в тарелку, чтобы не начать огрызаться прямо тут. Телефон в кармане снова завибрировал. Артем его проигнорировал, старательно накалывая на чистую вилку (к первой намертво прилип сыр) кусочки авокадо. — Так все же, Артем, — прерывая затянувшееся молчание, неловко заговорила Анна, — ты ведь в университете учишься? На кого? — На учителя, — отозвался он с набитым ртом. Анна, явно довольная тем, что ей наконец-то ответили не какой-нибудь колкостью, оживилась: — Нравится? — Нет. Повисла очередная неловкая пауза. — Он у меня творческий, — поспешил пояснить папа. — Весь в отца! Рисованием с детства увлекается, ты бы только видела его работы. — Могу показать, — хмыкнул Артем, переходя к накалыванию помидоров. — Тут где-то на соседней улице есть заброшка, я ее летом всю расписал. Ну, это если не закрасили. — Артем, — одернул его отец. — А мне кажется, что это здорово, — вставила Анна. — Пусть не все могут понять. Ты ведь украшаешь город. Артем поморщился, вспомнив, чем не так давно ему обернулось подобного рода «украшение города», и промолчал. — Я вот тоже с самого детства хотела в актрисы пойти, — Анна мечтательно вздохнула и улыбнулась, будто погрузившись в свои радужные воспоминания. — А родители мне: это бесперспективно, ты потом работу не найдешь! Пошла после школы в юридический. И двух лет там не проучилась — забрала документы и поступила на театральное. Теперь вот и правда актерством зарабатываю, — она чуть смутилась. — Правда, всего лишь второго плана. — Пока что, — улыбнулся папа. Анна смущенно заправила прядь волос за ухо, будто такая вера в нее невероятно ей льстила, но все же кивнула. Артем шумно проглотил пережеванные овощи и спросил: — Анна, а сколько вам лет? — Артем! — Ничего страшного, Паш, — поспешила прервать папу Анна. От этого ее «Паш» у Артема что-то вдруг защемило в груди, и описание «кринжовая» в отношении Анны только укрепилось в его сознании. — Мне недавно стукнуло тридцать, — ответила она, с улыбкой обращаясь к Артему. Он радостно воскликнул: — Надо же, всего на десять лет старше меня! И на целых десять младше папы! — Артем! — уже практически рыкнул отец. Артем с вызовом перевел на него взгляд, и тот, выдержав его, прочистил горло и продолжил спокойнее, но все так же твердо: — Да, Анна немного младше меня. И это не имеет никакого значения. Любовь не выбирают, ты просто еще слишком молод, чтобы это понять. — Да неужели, — протянул Артем; использованное папой слово «любовь» его покоробило, и сдержать едкие замечания он уже в принципе не мог. Однако папа его вставку проигнорировал. — Ты знаешь ее слишком мало, чтобы судить, — продолжил он, окончательно взяв себя в руки и сделав глоток вина из своего бокала. — Анна замечательная, и у нас много общего. К примеру, нам обоим нравится гулять по городу и смотреть на разные его стороны, не только на туристический фасад. Мы оба любим животных — у Анны две милейшие собаки, и она не устает всем подряд показывать их фотографии — я даже удивлен, что до сих пор они не всплыли в разговоре. И вдобавок, — он многозначительно посмотрел на сына, — она до сих пор терпит твои выпады и пытается найти точки соприкосновения вместо того, чтобы встать и уйти, как это сделал бы любой другой человек. Я не представляю, каким для этого нужно обладать терпением. — Паш, — тихо одернула его Анна. Артем не стал отвечать. Он тщательно вытер рот салфеткой, скомкал ее и бросил на тарелку и, отложив вилку в сторону, встал из-за стола, со скрипом отодвигая стул. — Спасибо, было не очень вкусно. Кстати, я гей, и ваши мурлыканья друг с другом мне очень противны, это задевает мою тонкую душевную организацию, — он, не дожидаясь ответа, направился к выходу, на ходу прихватывая свою ветровку с поставленной у стола вешалки для одежды. — Артем! — послышался оклик отца ему вслед. Артем не обернулся и, накинув ветровку, выскочил из ресторана, тут же набирая скорость. Вымокшие кеды шлепали по раскиданной по площади веренице луж, пока он бежал к остановке. *** — Ну и? — спросил Колька, когда Артем замолчал. — Что дальше-то? — Ничего, — отозвался Артем. В носу вдруг защекотало, и он, не сдерживаясь, чихнул — раз уже, наверное, в пятый с тех пор, как он сюда пришел. Он зябко потер друг о друга босые ноги и поспешил засунуть их под одеяло. Мокрые насквозь носки сохли на батарее. Колькину кровать он занял сразу же, как вошел комнату, и тому теперь приходилось довольствоваться офисным креслом у рабочего стола. — Будь здоров, — рассеянно пожелал Колька. Артем кивнул, утирая нос тыльной стороной ладони. — Он за тобой не побежал? И не звонил? — Пытался, но я отключил телефон. Артем поймал на себе неодобрительный взгляд Кольки и, поморщившись, отвернулся к стене. Колька вздохнул: — Все-таки зря ты так. Он же твой отец, и… — …и он хочет, чтобы мы поладили, — передразнил Артем. — Слушай, не капай на мозг хоть ты, а? Я ни с кем ладить не хочу. Колька промолчал. Артему стало совестно за свои резкие слова, и он перевернулся на другой бок, чтобы посмотреть на него. — Извини. Я не на тебя злюсь, а на него. — Ничего, — заверил Колька, но все-таки отвел глаза. — Я понимаю. — И на нее тоже. — Ага. Артем не знал, что еще можно сказать, и, безответно посверлив глазами Кольку еще немного, уставился в потолок. Прикрытую дверь в комнату с мягким толчком открыли, и Снежок, посмотрев сперва на непосредственного хозяина, а после — на занятую вторым хозяином постель, все-таки предпочел последний вариант. Он пересек комнату, переваливаясь с бока на бок, и бесшумно запрыгнул на кровать. Артем тут же принялся машинально гладить его по растрепанной шерсти. Снежок устроился у него под боком. Котенок Снежок — хуже клички рыжему коту не придумаешь, если не вдаваться в подноготную, и губы Артема всегда растягивались в улыбку, стоило проиграть в памяти, в какой ступор этот диссонанс вводит всех, кто впервые знакомится с питомцем. Растянулись и теперь — против всякого желания. Снежок, явно довольный таким результатом, громко заурчал. — А твои родители… — начал наблюдающий за всем этим действом Колька и запнулся. Артем вопросительно посмотрел на него. — Они развелись? — Не, — просто ответил Артем, вновь переводя взгляд на кота и начиная чесать его за ушами. — Мама умерла, когда я был маленьким. Года в четыре, кажется. — О боже, — выдохнул Колька, как-то вдруг резко побледнев. — Мне… мне жаль, это ужасно, — Артем неопределенно хмыкнул. — Почему ты никогда не рассказывал? — Да как-то к слову не пришлось, — Артем в задумчивости почесал голову. То, что папа — кинооператор, Колька как-то сразу узнал, заметив, что родителей Артема подозрительно часто не оказывается дома. Артем рассказывал это с искренней гордостью — все-таки не каждому везет иметь родителей творческой профессии, и ему нравилось об этом говорить, нравилось, что отец успешен в своей среде, пусть и совсем редко приезжает с ним повидаться. Про маму же… действительно, не пришлось к слову. — Это ужасно, — тихо повторил Колька, опустив голову. Казалось, его этот факт расстроил куда больше, чем самого Артема. — Неудивительно, что ты так разозлился из-за этой ситуации. Тебе, должно быть, очень ее не хватает. Артем только пожал плечами, не зная, что на это ответить. Не то чтобы на нем когда-либо так уж сказывалась нехватка матери. Да, поначалу было как-то странно видеть папу все время грустным; выслушивать его неловкие объяснения срывающимся голосом о том, что мама больше не придет; слушать, как он надрывно плачет в другой комнате, когда думал, что его никто не видит. Странно, потому что для Артема мама была здесь. Была всегда: и когда папа пытался что-то ему втолковать в приемной больницы, и когда тот повел его куда-то, где были люди в черной одежде, невкусный компот из сухофруктов, совсем как в садике, и много-много букетов из бордовых роз. Она всегда стояла где-то рядом, пусть и как будто в стороне от происходящего, но, где бы она ни была, Артем ловил ее взгляд, и она улыбалась ему. Была она и потом. Когда Артем пошел в школу, она стояла в толпе гордых родителей первоклассников рядом с папой, и никто не становился на это место — видимо, инстинктивно. Она сидела на кухне вместе с ними вечерами, когда папа бывал дома, и смотрела, как Артем рисовал — а он, в свою очередь, показывал ей рисунки и, поймав ее улыбку, улыбался в ответ. Она была на церемонии награждения победителей городского конкурса рисунков, на вручении аттестатов, на выпускном. Никогда ничего не говорила — только напевала что-то знакомое и успокаивающее. Порой, когда он долго не мог заснуть, это пение тихонько звучало у него над ухом, наконец убаюкивая. Только потом, когда Артем немного подрос, он понял, что мама и вправду умерла, а это — лишь дух, привязанный к папиному обручальному кольцу, которое тот неизменно носил на безымянном пальце, но к тому моменту все это стало настолько обыденным, что эта мысль его не сильно и расстроила. В конце концов, он не скучал по маме, потому что были другие взрослые. Были няни, бабушки, приставучие учителя. Была, пусть и чуть позже, Наталь Санна, Колькина мама, которая уже стала совсем родной. Был папа — хоть и лишь иногда. Зазвонил телефон, и парни, оба вырываемые из собственных мыслей, инстинктивно вздрогнули. Однако звонили в коридоре — на древний домашний, каким-то чудом сохранившийся в Колькиной квартире и по сей день. Послышались шаги Наталь Санны, потом звонок оборвался и вместо него раздалось громкое «Алло?», за которым последовала краткая череда угуканий. Потом Наталь Санна показалась в проходе комнаты. — Николай? — голос ее звучал озабоченно, а у переносицы залегла напряженная морщинка. — Это тебя. Колька перенял у нее переносную трубку, кивнув. Наталь Санна осталась стоять у стола, скрестив руки на груди. Она поймала взгляд Артема, и обеспокоенная морщина на ее лице только углубилась. — Да? — начал Колька, приложив трубку к уху. В динамике что-то ответили. Лицо у Кольки вытянулось, а спина распрямилась, будто в ней разогнулся какой-то стержень. — Э-э-э, здравствуйте! Да, это Николай. Да… — он повернулся к Артему и, указав на трубку, одними губами сказал «это он». Артем резко сел на кровати. — Да, мы… мы дружим. Артем? Ну, он… — Колька замялся и, закусив губу, отвел взгляд от протестующе машущего руками Артема, смотря на мать в поисках поддержки. — Да, он у меня. В порядке вроде… ну, промок только немного. Не можете дозвониться? Передать ему? — вскочивший с кровати Артем и без того уже пытался отнять у него телефон, но, услышав последнюю фразу, отпрянул, яростно мотая головой из стороны в сторону. — Знаете, он вроде как занят… Что? Ладно. Понял. Колька протянул ему трубку с извиняющимся выражением на лице. Артем взял ее и, не обращая внимания на рвущийся из динамика голос отца, завершил звонок. — Что происходит? — требовательно спросила Наталь Санна. — Артем? Он не успел ответить: телефон в его руках зазвонил вновь, и Артем снова сбросил. — Как он вообще номер-то узнал? — пробормотал он, хмуро смотря на трубку. — В университетской ведомости, наверное, указан, — Колька вздохнул. Потом вкрадчиво посмотрел на Артема. — На твоем месте я бы пошел к нему. — Еще чего, — фыркнул Артем, впрочем, довольно неуверенно. Пальцы нервно вертели пока что молчащую трубку. — Если он узнал телефон, то и адрес — тоже. — А может быть, вы все-таки объясните мне ситуацию? — вмешалась Наталь Санна. — Вообще-то это мой телефон и адрес моей квартиры, и как минимум поэтому я имею право знать. Парни молчали; Колька продолжал серьезно смотреть ему в глаза. В конце концов Артем сдался и со вздохом отвернулся, зарываясь пальцами в волосы. — С отцом поссорились, — кратко ответил он. Наталь Санна нахмурилась только пуще: — И что, из-за этого теперь не отвечаешь на звонки, пока он пытается выяснить, где ты? — Послушайте, Наталь Санна… — Нет, это ты послушай, — то ли учительским, то ли родительским тоном строго перебила она. Дождалась, пока Артем все-таки нехотя на нее посмотрит, и продолжила: — Не знаю уж, что у вас там произошло, но так не делается. Насколько я знаю по вашим рассказам, он довольно редко к тебе приезжает. Так? — Артем рвано кивнул. — Так. Ты хочешь, чтобы сейчас он уехал, пока вы ничего не прояснили между собой, при этом даже не зная, когда увидитесь в следующий раз? Артем молчал. Ему не хотелось отвечать на этот вопрос: он даже не знал, хочет ли вообще, чтобы папа уезжал, или наоборот — чтобы и он, и дух мамы остались с ним рядом. Жили вместе, как обычная семья… ну, или почти обычная. Видели друг друга каждый день, разговаривали, ссорились, но потом всегда мирились. Наверное, было уже поздно мечтать о таком почти в двадцать лет. Да и Анна… и мама… Поколебавшись еще немного, он мотнул головой. Лицо у Наталь Санны слегка разгладилось, и она вымученно улыбнулась. — Тогда поговори с ним, — ее глаза невольно метнулись в сторону ее собственного сына, и в одно мгновение улыбка стала как будто искреннее. — Хотя бы по телефону. И сам нормально объясни ему, где находишься — вообще-то он за тебя волнуется. — Да я понимаю, — виновато протянул Артем. — Ну вот и чудно, — заключила Наталь Санна и, взглянув на трубку в его руках, задумчиво произнесла: — Как хорошо, что я так и не отключила эту штуку… — Сходить с тобой? — спросил Колька, когда Артем, сняв с батареи свои все еще влажные носки, натягивал их на ноги. — Не надо, — отозвался он. Все-таки знакомств на один вечер было предостаточно. Оставалось надеяться, что представить папе Кольку как следует шанс еще выпадет. — Я напишу тебе, когда… ну, в общем, когда мы все обсудим. — Ладно, — Колька кивнул. Они вышли в прихожую, и он протянул Артему его ветровку. Наталь Санна наблюдала за ними с кухни. — Тогда удачи. — Ага, сплюнь, — рассеянно ответил Артем. Он натянул на себя ветровку и уже потянулся к кедам, когда над самым ухом раздалась трель домофона. Артем поднял на Кольку взгляд. Тот пожал плечами. — Говорил же, что и адрес найдет, — и, не дожидаясь его ответа, снял трубку домофона. *** Электронный замок мелодично пиликнул, и Артем, толкнув плечом тяжелую подъездную дверь, вышел на улицу. Папа стоял чуть поодаль, под самым фонарем, и нервно вертел в руке мобильник; мама была рядом, и сквозь нее, словно через мутное стекло, с почти незаметным глазу преломлением проходил оранжевый свет. Заметив его, папа вскинул голову, и Артему показалось, что за секунду на его лице промелькнула целая гамма эмоций — от злости до явного облегчения. Папа быстрым шагом подошел к нему. — Все в порядке? — уточнил, взяв Артема за плечи и придирчиво осматривая. Артем, не сдержавшись, закатил глаза. — То есть ты без проблем оставляешь меня одного на несколько месяцев, а когда я на пару часов ухожу к другу в соседний район — волнуешься? Откуда у тебя вообще Колькин номер взялся? — Куратору твоему позвонил. Он сказал, что ты с ним больше всего общаешься, — угрюмо сказал папа. Потом с чувством добавил: — Всыпать бы тебе! — И без тебя есть кому, — парировал Артем. Они замолчали, напряженно смотря друг на друга. — Может, пойдем уже? — наконец примирительно предложил Артем и поежился. Дождь перестал, однако дул холодный ветер, и тонкая ветровка едва ли его спасала. — Холодно. Папа кивнул и, помедлив, запоздало убрал руки с его плеч, и они зашагали вперед. — Что за «друг»? — спустя пару десятков пройденных в молчании метров спросил он. Артем пожал плечами. — Такой же, как и Анна тебе. — Хорошо… То есть, — папа, будто очнувшись, с изумлением посмотрел на него. — Серьезно, что ли? — А то, — хмыкнул Артем, засовывая замерзшие руки в карманы. — Сам сказал, любовь не выбирают. — Почему не рассказывал? — Вас послушать, так я вообще ни о чем не рассказываю, — проворчал Артем. Налетел очередной порыв ветра, и Артем попытался спрятать нос под воротом ветровки. — Человек-загадка просто. — Не заболей, — сказал папа. Артем почувствовал, как ему на плечи опускается тяжелая отцовская джинсовка. — Спасибо, — поблагодарил он, кутаясь в нее. Оставшийся в одной рубашке папа кратко ему улыбнулся и тоже поспешил спрятать руки в карманы. Они прошли в молчании еще какое-то время, потом он сказал: — Извини за вечер. Я, ну… должен был как-то плавнее подвести к этому, что ли, — он вздохнул. Артем поморщился и с неохотой сказал: — Ты-то за что извиняешься? Это я всякого ей наговорил. Вам обоим, то есть. — Конечно, тебе тяжело, — продолжил папа, будто и не услышав его, — все-таки мама… Мне, знаешь ли, тоже непросто, — он невесело усмехнулся. — Она была для меня всем. Она и ты. Я действительно… очень долго не мог ее отпустить. Как будто она продолжала быть рядом, понимаешь? Артем кивнул, покосившись на следующий за ними дух мамы. Сейчас она не пела и не улыбалась: только шла, едва-едва наступая на мокрый асфальт, и смотрела на них так осмысленно, будто вслушивалась в каждое слово. Артем не сомневался, что так оно и было. Не сомневался, что она все слышала и понимала. — Ты был слишком маленьким, когда она умерла, — продолжал папа, — и я знаю, что тебе ее не хватало. Да и меня тоже, учитывая все эти командировки, — он немного помолчал, смотря себе под ноги. Следующий порыв ветра заставил поежиться уже его самого. — Наверное, я никудышный отец, раз сначала почти полностью отсутствовал в твоей жизни, а теперь заявляюсь с чужой женщиной и заставляю тебя ее принять. — Это не так, — возразил Артем. Он приблизился к папе и, приподняв джинсовку, попытался накинуть ее на них обоих. Получилось едва-едва, однако в конце концов, перекинув один из рукавов через его плечи, удалось укрыть ею и папу, и его самого. В таком положении она почти не спасала от ветра, но все же это было лучше, чем ничего. — Конечно, я скучаю по тебе, когда ты в отъезде, но это же твоя работа. К тому же, это лучше, чем если бы мы жили вместе и постоянно ссорились. Колька вон со своим отцом почти не видится, хотя живут на одной улице, — он улыбнулся, потом кратко хохотнул. — Да и к тому же я уже привык один жить. Знал бы ты, что я такого вытворяю, пока тебя нет… вернее даже, вытворял. Хотя, наверное, лучше тебе не знать. — Похоже, мне все-таки стоило приезжать чаще, — рассмеялся папа. Он снял с себя половину джинсовки и настойчиво вернул ее Артему. — Надень по-нормальному, и так уже носом хлюпаешь. — Да мы пришли уже почти, — заметил Артем, но все-таки просунул руки в широкие рукава. — Тем более. Знакомая пятиэтажка и правда уже показалась впереди. Артем машинально нашел глазами окна их квартиры под самой крышей. Свет, вопреки его ожиданиям, не горел: вероятно, Анна решила дать отцу и сыну время побыть наедине. По крайней мере, хотелось в это верить. — А Анна что, не у нас ночует? — как бы между делом уточнил он. Папа удивленно на него посмотрел. — Нет, конечно. Вы же почти не знакомы. — Ну мало ли, — ответил Артем, мысленно выдохнув. Сейчас, немного остыв — и в прямом, и в переносном смысле — во время этой прогулки, он обдумывал возможность попробовать пообщаться с ней еще раз, но все-таки не сегодня. Ему еще предстояло свыкнуться с этими новостями. Мама безмолвно шла между ними, отставая всего на шаг, и призрачная прядь ее длинных волос, подгоняемая ветром, что не видел различий между живыми и духами, коснулась его руки, и несмотря на несколько слоев одежды прикосновение Артем ощутил: словно по коже провели цветущей, но покрытой снегом веткой сирени. В голове пронеслось нечеткое воспоминание (скорее, даже образ), что в тот май, когда ее не стало, уже после начала цветения вновь пошел снег. Он обернулся на нее, и мама посмотрела в его лицо, улыбнулась — так же, как делала это всегда. Артем улыбнулся ей в ответ — впервые с того дня, как в полной мере осознал, что она — всего лишь прикрепленный к обручальному кольцу дух. — Пап, — обратился он, все еще улыбаясь; отец, проследивший за его взглядом и пытающийся теперь рассмотреть, что вообще привлекло внимание Артема, вопросительно промычал. — А куда ты положил свое кольцо? Папа, так ничего и не обнаруживший, обернулся и с легкой печалью в глазах посмотрел на него. — Почему ты спрашиваешь? — Просто ты всегда его носил, — уклончиво объяснил Артем, — а сейчас почему-то снял. Ну, в смысле, я понимаю, почему именно, но все же… Короче, ты же все равно носишь его с собой? Какое-то время папа продолжал молча на него смотреть — Артему показалось, испытывающе, и он нарочно направил взгляд вперед, напустив на себя как можно более расслабленный вид. Наконец папа, в своем излюбленном жесте проведя рукой по волосам, вздохнул. — И как догадался только? — качая головой, риторически спросил. Он залез в карман и извлек оттуда кошелек. Против ожиданий Артема, открыл не отделение для мелочи, а основное; там, скрываясь где-то за купюрами и внушительной стопкой карточек, которой к определенному возрасту обзаводятся почти все, скрывался еще один маленький кармашек на молнии. Папа открыл его и вытащил кольцо — точнее даже два: одно, диаметром побольше, было потертым от долгих лет непрерывной носки, а второе, поменьше, казалось почти что новеньким, однако, выполненные почти идентично друг другу, они очевидно составляли пару. Он протянул их сыну. — Интуиция, — весело откликнулся Артем, перенимая кольца. В их металле на миг мелькнуло мамино отражение, но, сколько бы он их ни вертел, у него больше не получалось его поймать. Обернувшись, Артем ее все-таки увидел: оказалось, что она прилично отстала от них, оставшись стоять у старой детской площадки вместо того, чтобы подойти к подъезду вместе с ними. Папа уже вытаскивал из другого кармана связку ключей. С такого расстояния Артем не мог видеть, улыбается ли она ему, но мог на что угодно спорить, что да. Он помахал ей рукой на прощание, крепко сжимая кольца в другой, и вошел в подъезд.