Ох, доиграешься ты, Лютик

Лютик привык искать во всех даже каверзных ситуациях позитив. Его он находит и в необходимости ночевать на улице в дождливую ночь, и в отсутствии щедрой публики в таверне, и в… Несчастье быть похищенным. Ведь погода сейчас поистине чудесная: где-то меж крон деревьев щебечут птички, солнышко приятно согревает поляну, на которой барда так удачно расположили, а листва успокаивающе трещит под ногами. Только руки от долгого пребывания в одном положении немного сводит, и верёвки неприятно натирают кожу. Но это всё мелочи бытия: Лютик ведь знает, в каком именно кармашке ведьмачьей сумки прячется специально припасённая для него мазь. — Ну может, вы меня хоть немного развлечёте? — тянет почти что плаксиво Лютик. Он ёрзает на жестком пне, жалея о принятом решении надеть мягкие, облегающие, но довольно тонкие брюки. Те предназначены лишь для выхода на сцену и для… Чего уж греха таить, для привлечения внимания одного очень хмурого ведьмака. При чём внимания особенного, которого Лютику никогда не бывает достаточно. Кто же мог предположить, что все его планы по совращению Геральта этим прекрасным солнечным днём будут так грубо перечёркнуты столь неуважительной засадой? — Чё, пташка, заскучал? — гогочет один из бандитов, которого Лютик ещё в начале принял за главаря. Чего-чего, а на харизму у барда глаз намётан, и у этого бородатого мужика достаточно очарования, чтобы собрать вокруг себя ещё четверых бандюганов для достижения своих тёмных, незаконных целей. — Если вы отвлекли меня от моих… Безусловно, крайне важных дел, только лишь для того, чтобы я понаблюдал за тем, — боже мой, что это за масса? — как вы тщетно занимаетесь кулинарией, то прошу меня извинить… — Лютик упирает связанные стопы в землю и прилагает невероятные усилия, чтобы встать с пня без использования рук. Однако не приподнявшись и на жалкие пару сантиметров, бард едва было не встречается с довольно острым на первый взгляд кинжалом. — Сидеть, — подаёт голос другой бандюган, сжимающий рукоятку орудия. Лютик едва не лишается глаза, но, хвала его врождённой реакции, участи этой он избегает. — Будешь со своим ведьмаком препираться, а сейчас заткнись. Лютик складывает губы бантиком, моргает и переводит взгляд на мужчину. Тот уже выглядит разъяренным. — Вы в курсе, что у вашего друга проблемы с агрессией? — Лютик хмыкает и принимает первоначальную позу восседающего на пне павлина. Всем своим видом он буквально говорит: «я сел исключительно потому, что сам так захотел». — У меня есть очень хорошая знакомая, и она заваривает исключительный успокаивающий чай. Могу посоветовать. Атмосфера в лагере оставляет желать лучшего. Пятеро бандитов переглядываются, молча делясь своими чувствами в отношении похищенного барда. Под крышкой кастрюли булькающе вскипает что-то, именуемое себя бульоном. — Но это ваше, конечно, дело, — Лютик машет головой, цокает языком, и отклоняется назад, подальше от угрожающе поблёскивающего лезвия. — Если хотите знать моё мнение, то за один приём она дерёт довольно внушительную сумму. А у вас, насколько я могу судить, с деньгами туговато. Мужик убирает кинжал за пазуху пальто и недовольно бормочет себе под нос. А затем, не предоставив барду и мгновения на подготовку (выводы о быстрой реакции оказались поспешными), с размаху заряжает ему пощёчину. Лютик издаёт не по-геройски удивлённый вскрик и по инерции заваливается на землю. За неимением возможности сгруппироваться бард неудачно приземляется на листву, а руки его, по-прежнему связанные, проезжаются по жёсткой и неровной кроне пня. Неприятно. Лютик успевает с пару мгновений посетовать на своё прискорбное бытие, мысленно ужаснуться при мысли о том, что следующие пару дней ему придётся проходить, сияя красной щекой, как его тут же поднимают, — словно нашкодившего щенка, за шиворот, — и сажают обратно на пень. Щека действительно горит, но бывало и хуже, руки тоже теперь ноют, но Лютику приходилось бывать и не в таких ситуациях тоже, поэтому единственное, что он сейчас испытывает — это крайняя степень возмущения. — Ау, — драматично заявляет Лютик, разминая челюсть. Он не сводит взгляда с ударившего его бандита. — Где ведьмак? — заявляет выше упомянутый главарь. Должно быть, наблюдать за страданиями высокомерного барда ему по вкусу, но о первоначальной цели, как и полагает лидеру, он не забывает. — Ведьмак? Какой ведьмак? — напущенно переигрывая, вопрошает Лютик. Не то, что бы ему хоть когда-либо приходило в голову эту информацию скрывать, но побесить раздражающих теперь бандитов — дело чести. Одно дело похитить, а совсем другое — применять грубую силу. — О, вы должно быть, о Геральте, — на Лютика словно бы сходит озарения и он бы хлопнул себя по лбу. Если бы мог, конечно. — А что такое, у вас какое-то к нему дело? Взгляд Лютика бегает меж пяти персон. Он ловит несколько глаз своими, но в основном те пялятся на его щёку. Будто удовольствие получают от вида синяков, ей-богу. — Хорош в придурка играть и начинай говорить что-то полезное, пока я тебе глотку не вскрыл, — довольно угрожающе рычит бандит с кинжалом. Лютик теперь знает, что он носит с собой оружие, и какая-то часть мозга барда, отвечающая за самосохранение, всё-таки заставляет его немного сбавить пыл. — Господа, — как можно серьёзнее начинает Лютик. — Возможно, вы запамятовали, но последний час этого поистине чудесного дня я провёл здесь, восседая на этом безусловно удобном пне. Спроси вы меня об этом перед тем, как бесцеремонно вытащить меня из нашего уютного лагеря — я бы всенепременно поделился с вами этой информацией. Лютик все сильнее убеждается в том, что у предпочитающего калечить людей верзилы действительно проблемы с агрессией. Такое выражение лица бард видит крайне редко: взгляд его иначе, как «убийственный», описать нельзя. — Сука, да пользы от него никакой, нахуй он вообще нам сдался? — Он нам лапшу на уши вешает. Да и похер, ты чё, не слышал, чё в таверне люд баил? Припрётся за ним мутант, как миленький, — заслышав третьего бандита, Лютик морщится. Возможно, оно и к лучшему, что диалог с ним ведёт лишь главарь. Однако, искра любопытства в нём тоже просыпается: хочется узнать, о чём таком интересном «баил» люд в таверне. — О, так вас интересуют планы Геральта? — Лютик встревает в разговор и вскидывает взгляд к небу. — Так можно было же спросить прямо. Мм, что насчёт планов, так мы с Геральтом планировали снять комнату и насладиться компанией друг друга. Поэтому вас развлекать я буду ещё недолго. Лютик ловит возмущённые и удивлённые взгляды. Н-да, а бард уже начинал подумывать, что слухи об их отношениях давно разошлись по всему континенту. Неподалёку слышится громкое фырканье лошади. — О, и ещё одно, — Лютик поворачивает голову и не сводит взгляда с того самого бандита, который всего минутами ранее наградил его пощёчиной, — распускать руки явно не стоило.

***

— Ну, Геральт, — тянет Лютик, пока ведьмак, чёрт бы побрал его гиперопекающую натуру, держит его лицо в захвате своих грубых рук и рассматривает красное пятно в виде ладони на его щеке. — Я цел, невредим и готов к новым подвигам. Ну хватит уже, — продолжает ныть бард, вытягивая голову из геральтовой хватки. — К новым подвигам? — подначивает ведьмак, сидящий на корточках перед проходящим стадии принятия заботы Лютиком. Бард восседает на краю кровати только что снятой комнаты, а его руки послушно покоятся на матрасе. — Бесить вооружённого бандита своей болтовней входит в список этих подвигов? Лютик щурится и встречает взгляд золотых глаз. Под маской раздражения бард отчётливо видит плескающуюся где-то на глубине заботу. — Подслушивать невежливо, — Лютик хмыкает и накрывает запястья Геральта ладонями. Ведьмак вздыхает и отпускает его лицо, вставая в полный рост. — Лютик… — начинает устало Геральт, но тут же сдаётся и качает головой. Какой смысл вести глупые споры с бардом? — Приложи к щеке, — чеканит он, хватая бутылку холодного эля. Лютик послушно хватает бутылку и делает, как сказано, тоже идя на попятную. От приподнятого настроения Геральта с утра не осталось ничего, и хотя бы за это бард желает вернуться и свернуть бандитам головы самостоятельно. Конечно, среднестатистическому обывателю отличить настроение ведьмака не так просто — Геральт перманентно ворчит и порыкивает, только с разной периодичностью, — но Лютик это умение освоил в идеале. И он с уверенностью может сказать: Геральт расстроен. То ли тем, что только что постиранную одежду придётся вновь стирать от запёкшейся крови, то ли от самого факта того, что Геральту пришлось контактировать с людьми. Лютик уже давно понял: Геральт — самый интровертный человек из всех живущих на планете. Так что социальный контакт, включающий только побои и пару-тройку оскорблений, тоже влияет на тонкую душевную организацию необщительного ведьмака. — Ты сердишься? — спрашивает Лютик, пока Геральт складывает броню недалеко от стоящего у стены стола. Ведьмак выдерживает драматичную паузу, шагая к кровати и заваливаясь на подушки, тут же прикрывая глаза рукой. Картина маслом: задолбавшийся ведьмак. — Нет. Лютик жуёт нижнюю губу и ставит обжигающе холодную бутылку на прикроватный столик: ладони уже онемели, как и щека, вместе с зубами. Затем бард скидывает ботинки и поднимается на матрас, проползая к Геральту и ловко перекидывая через него ногу. Ведьмак не показывает и капли удивления, давно привыкший к тому, что Лютик вечно ищет телесного контакта, особенно после пережитого стресса. Впрочем, учитывая поведение Лютика в лагере бандитов, он скорее играл роль источника этого самого стресса, чем его переживал. — Точно? — допытывается бард. Геральт по-прежнему закрывает глаза рукой, и Лютик пользуется этой возможностью: его ладонь, всё ещё холодная, быстро проскальзывает под ткань ведьмачьей туники и прижимается к мышцам живота. — Лютик, блять, — шипит ведьмак, скорее от удивления, чем от неприятных ощущений. Лютик подло хихикает, а Геральт наконец-то убирает руку от глаз и хватает запястье барда, уводя его подальше от себя. Геральта порой поражает его неиссякаемая игривость. Любой другой на его месте дрожал бы от стресса и давился слезами после пережитого похищения, но только не Лютик. Улыбка, кажется, никогда не сходит с его лица, и это, спустя столько лет, всё ещё сбивает ведьмака с толку. Впрочем, чему тут удивляться? Кому, как ни самому ненормальному ведьмаку, мог достаться самый ненормальный бард? По-другому и быть не могло — судьба, не иначе. — Ну не хмурься, — тянет Лютик, нависая над Геральтом, пальцем разглаживая морщинку между его бровей. — Ты устал? Геральт глубоко вздыхает. Тяжесть тела Лютика на самом деле успокаивает. — Устал, — односложно отвечает ведьмак. Лютик не сдерживает уголки губ, растягивающиеся в нежной улыбке. Казалось бы, обычное проявление слабости, но какая это редкость для Геральта. Бард знает, что её он себе позволяет только в его компании. — Мой уставший герой, — с капелькой драматизма в голосе произносит Лютик. Он наклоняется и клюет Геральта в щеку, пальцы его отбивают легкий ритм на груди ведьмака. Геральт накрывает бёдра барда ладонями: выработанная реакция на то, что Лютик намертво прилипает к нему, стоит только им остаться наедине. — Ты не понимаешь, да? — тихо спрашивает ведьмак, поглаживая Лютика через ткань брюк. Голос его немного надломленный, совсем не игривый и отнюдь не расслабленный. Лютик понимает. Конечно, понимает, потому что им даже слов не нужно, чтобы узнать, что у другого на уме. — Я же знал, что ты придёшь, — столь же тихо отвечает бард. Он прижимает локоть к подушке, а голова его ложится на собственную ладонь. — Ты всегда приходишь. — Играть на нервах бандита всё равно было лишним, — вновь хмурится Геральт. — Порой мне кажется, что ты специально нарываешься, — взгляд ведьмака падает на совсем немного опухшую щёку. — Я просто здраво оцениваю людей, — тихо протестует Лютик и быстро целует Геральта в уголок губ. — Многолетний опыт не пропьёшь, Геральт. Я знаю, когда меня правда хотят убить, а когда просто… Используют в роли приманки. Ведьмак вздыхает. Его руки прижимаются к скрытой за тканью слегка поношенного дублета спине. — К тому же, меня правда успокаивает тот факт, что ты рядом, — добавляет Лютик, прижимаясь ближе, накрывая грудь Геральта своей. Ведьмак тяжело вздыхает. Порой ему кажется, что за последние несколько лет знакомства с Лютиком он потерял больше нервных клеток, чем во время испытаний травами. Но, несмотря на всю иронию ситуации, он бы никогда не променял всюду поспевающего барда на одиночество и тишину. Пусть вслух он об этом никогда не скажет. — Ты невыносим, — бурчит Геральт, но руки его уже привычно ложатся на спину Лютика, чуть сжимая ткань его дублета. — Ну вот, снова ворчишь, — драматично вздыхает бард, но даже и не думает отстраняться. Напротив, он устраивается удобнее, кладёт голову на плечо ведьмака и чуть улыбается, чувствуя тепло его тела. Лютик утыкается лицом в тёплую шею и издаёт тихий, довольный вздох. — А я ведь знаю, что ты меня любишь. Геральт молчит. Не потому, что не хочет говорить, а потому, что Лютик, как обычно, прав. Барда и правда невозможно терпеть — но без него ещё сложнее. За окном тихо шумит ночной ветер, на маленьком прикроватном столике догорает свеча, и ведьмак, сам того не осознавая, чуть крепче сжимает Лютика в своих объятиях. Бард тихо усмехается, опаляя шею ведьмака тёплым дыханием. Он вновь слегка приподнимается и заглядывает в хмурое, скрывающее любые намёки на нежность, лицо. Лютик опирается рукой о его грудь. — И ничего в ответ не скажешь? — словно бы издеваясь, тянет бард. — Ты невыносим. — Я это уже слышал, — Лютик игриво закатывает глаза и приподнимается на обеих руках, уперев локотки в подушку по обе стороны от головы ведьмака. Он ощущает тепло чужих ладоней сквозь ткань добротно сшитого дублета, и совсем немного вздрагивает, наслаждаясь моментом спокойствия и уединения. — Но как знаешь, будь по-твоему. Лютик пожимает плечами и отступает от цели разздразнить Геральта. Тот всё равно вслух ни о каких чувствах не скажет. Мелитэле, да ведьмак впервые признался ему в любви, когда бард едва не стал жертвой одного весьма опрометчивого желания, адресованного крайне жестокому джинну. Бард кладёт обе ладони на немного колючие щёки ведьмака и наклоняется, молча накрывая чужие губы своими. В конце концов, когда ему вообще требовалось приглашние? Он чувствует, как сильные руки Геральта скользят по его спине, сжимая крепче, вдавливают в себя. Лютик тихо смеётся в поцелуй и, не удержавшись, немного ёрзает, устраиваясь удобнее. Влажный язык касается нижней губы Геральта, совсем немного, словно дразня, проскальзывает внутрь, но тут же исчезает. Ведьмак непроизвольно приподнимает голову, следуя за ускользающим прикосновением, и Лютик снова довольно улыбается. Затем бард приподнимается и находит руку ведьмака своей, рассматривая разбитые костяшки пальцев. Даже часа не прошло с тех пор, как разъяренный Геральт вытащил Лютика из западни, и возбуждение, которое бард обычно испытывает, лицезрея Белого Волка за работой, тоже ещё никуда не пропало. Лютик так же знает, что для Геральта это не секрет: запах чужого возбуждения уже давно стал привычным и легко узнаваемым. — Ты так сильно врезал тому ненормальному верзиле, что я было испугался, что ты сломал себе руку, — бормочет Лютик, разворачивая ладонь Геральта из стороны в сторону, стараясь лучше рассмотреть. К уже знакомым маленьким шрамам действительно прибавилась парочка новых отметин. — Серьёзно? — скептично вскидывает бровь Геральт. — Нет, конечно, — Лютик закатывает глаза. Вечно ведьмаку нужно проявить сомнения в бардовом драматизме. — Но было красиво. Ничего не могу с собой поделать: вижу, как ты одним ударом отправляешь в отключку мужланов, вдвое больше меня, и ремни на моих брюках расстёгиваются сами собой. Ведьмак по-прежнему хмурится, но Лютик замечает плескающееся в чужих глазах веселье. — Я невыносим, да, помню, — бард вновь закатывает глаза и съезжает чуть ниже, усаживаясь на бёдрах ведьмака. — Но раз с моими ремешками мы уже разобрались, то пора бы заняться и твоими, — игривые пальцы скользят ниже по жёсткой ткани и ловко вытаскивают пуговицу из петли. — Тебе разве не нравится чувствовать себя героем? — Нет, — коротко буркает ведьмак, но бёдра всё-таки приподнимает, позволяя Лютику стянуть брюки к его щиколоткам. Бард награждает его приподнятой бровью. — Ох, Геральт. Будь ты на чуточку менее мрачным, я бы предложил поучаствовать в увлекательной ролевой игре под названием «Бедный бард благодарит рыцаря за спасение из самих лап смерти», но учитывая обстоятельства, играть в неё буду лишь я один. Лютику в какой-то мере нравится эта пассивность Геральта. Она открывает простор для фантазии, и сейчас под бардом лежит целое полотно, с которым можно устраивать… Всякое. К тому же, Лютик знает, что тот не откажет. Наперекор пресловутым рыкам и недовольным хмыкам, Лютик уверен, что Геральт от его ласк получает удовольствие. Ведьмак лишь издаёт тяжёлый вздох, взгляд его по-прежнему направлен в чужие небесно-голубые глаза. Лютик скользит выше и вновь оказывается сидящим на животе Геральта, а пальцы начинают ловко расстегивать пуговицы чужой туники. Если бард и замечает под собой твердеющее доказательство желания ведьмака, он всё-таки решает его тактично проигнорировать. — Ну я и не то, что бы против, — Лютик пожимает плечами и с видом внеземного триумфа расправляется с раздражающим элементом одежды. — Ты же меня знаешь. Мой язык работает за двоих, а то и за троих. И не только язык, к сведению. — К сожалению, — буркает Геральт, наконец-то подавая признаки жизни. Его ладони ложатся на по-прежнему скрытые за тканью брюк бёдра барда. — Какой же хмурый рыцарь мне достался, — цокает языком Лютик и закатывает глаза. — Позвольте же доказать мастерство моего языка, о, грозный Белый Волк? Геральт от закатывания глаз тоже не удерживается. Откуда только в Лютике столько драмы и фарса? И пахнет от него по обыкновению приятно: тягучей смесью беззаботности и крайней степени возбуждения. Точно так же от него пахнет после удачного выступления в таверне, после удачно выигранного (или неудачно проваленного) спора с Геральтом и… В общем, всегда. Даже прямое столкновение с бандитами эту традицию нарушить не смогло. — Иди уже сюда, — ворчит Геральт и перемещает руку с бедра Лютика на его затылок, заставляя его опуститься. Бард усмехается и не думает даже о сопротивлении, наоборот, льнёт ближе, выгибаясь, трётся о чужое приятное тело. Из его рта вырываются тихие, довольные звуки, и Геральт каждый из них ловит своими губами. Пусть ведьмак порой и ругается на другого за излишнюю болтливость, но в постели он громкость Лютика находит донельзя возбуждающей. Геральт, что бы многие о нём ни думали, на самом деле прост — он не любит загадки и головоломки. Неудачный опыт с Йеннифер многолетней давности стал последней отправной точкой к этому осознанию. Лютик, безусловно, королева драмы и порой ведьмак понятия не имеет, что у него на уме, однако… С ним просто. Связано ли это с особенностями его характера или просто с тем, что он мужчина — неважно. Геральту с ним просто, спокойно (за исключением случаев, когда бард нарочно лезет на рожон — тогда за нервные клетки ведьмака остаётся лишь молиться) и легко. Белому Волку пришлось лишь свыкнуться с тем фактом, что Лютик его любит безвозмездно и безотвратно, и эта ненавязчивая настойчивость барда в конечном итоге смогла-таки растопить его сердце. Ладонь Геральта перемещается на шею Лютика и совсем немного сжимает, заставляя того издать тихий, сдавленный звук, который, впрочем, тонет в поцелуе. Спустя мгновение бард отстраняется и оставляет мягкий, едва заметный поцелуй под ухом ведьмака, а руки его, совсем немного подрагивающие от возбуждения, приспускают ткань нижнего белья Геральта. — Я же обещал тебя отблагодарить, — Лютик шепчет обжигающе-терпким голосом, его пальцы обхватывают крайнюю плоть, едва оттягивая её. Геральт выдыхает, сгибая ноги в коленях, а его пальцы судорожно вцепляются в бёдра барда. — Я бы предпочёл, чтобы ты не влипал в ситуации, после которых тебе приходится раздавать подобные обещания, — голос Геральта совсем немного ниже обычного, а тело напряжено, словно вот-вот готовая лопнуть струна. На Лютике по-прежнему вопиюще огромное количество одежды, считает ведьмак. — Не всё коту маслице, Геральт, — мурчит Лютик, сдавливая ведьмака ладонью. — Не всё коту маслице, — едва слышно поворяет бард, целуя Геральта в шею. Под губами он ощущает привычно медленно бьющуюся венку, и нежно ее прикусывает. Ведьмак прикрывает глаза и откидывает голову на подушку. Он не помнит, когда они в последний раз ночевали в комнате. Пусть Лютик и не имеет ничего против лагеря под открытым небом, но Геральт напрочь отказывается с ним спать, если они не окружены четырьмя стенами. Лютик никогда не славится выдержкой, терпение не его сильная сторона, поэтому чем больше проходит времени — тем более жадным до прикосновений он становится. Бард скучает по умопомрачительному ощущению заполненности, по пылкому дыханию вечно собранного ведьмака у своего уха, по горячим, сильным ладоням, сжимающим его бёдра. Лютик — человек жадный, а уж до своего ведьмака он жаден втройне. Он наконец-то отпускает Геральта и выпрямляется, стягивая дублет через голову, и не собираясь даже тратить драгоценное время на раздражающие пуговицы. Лютик, конечно, знает, что ведьмаку не составит труда их оторвать, особенно, если ему также, как и барду, невтерпёж, но музыкант крайне трепетно относится к своему гардеробу. Дублет приземляется на самый край узкой кровати. Расстегнуть брюки Лютику не позволяет уже ведьмак: он в грубоватой манере отталкивает подрагивающие от нетерпения руки барда и заменяет их своими, ловко расправляясь с завязками. Лютик недовольно хмыкает, но, впрочем, тут же забывает о секундной грубости (в конце концов, Геральту просто так же не терпится, как и ему) и наклоняется, вжимаясь своей грудью в чужую, приподнимая вверх бёдра. Стягивая сиреневые брюки вниз, Лютик ощущает теплую ладонь на своей щеке (удивительно, но боль от удара уже прошла. Лютику хочется верить, что ведьмачья регенерация передаётся половым путём), которая нежно разворачивает его лицо, а через мгновение он вновь встречает потрескавшиеся на ветру чужие губы. Бард никогда не отказывает в поцелуях, и даже сейчас, несмотря на довольно неудобный угол и позицию, он с резвостью отвечает, наклоняя голову. Брюки улетают в сторону пола продолжать своё знакомство с ведьмачьей рубашкой, и бард остаётся совершенно нагим, усаживаясь на твёрдый живот Геральта. Его возбуждение он то ли нарочно, то ли нет, игнорирует. — Секунду, — Лютик мычит в губы Геральта и приподнимается. Он вертит головой из стороны в сторону и хмурится. — А где сумка? Ведьмак издаёт тяжёлый, полный страдания вздох. Белый Волк, конечно, терпелив по натуре, но тут уже ясно и Лютику: сегодня его терпение уже было исчерпано. — А, вот, — счастливо лепечет бард и наклоняется, — к счастью, кровать узкая, и отлипать от Геральта не приходится, — хватая сумку. К ещё одному счастью — вещи собирал Геральт, а потому баночка с маслом оказывается в привычном месте. — Ну всё, не рычи, сейчас уже буду тебя благодарить. Голос Лютика совсем немного игривый и запыханный. Бард, конечно, привык к тяжёлым физическим нагрузкам, но выписывать кульбиты на кровати, паралельно умирая от возбуждения — занятие не особо заманчивое. Сумка отлетает в сторону уже забытых элементов одежды. — Если ты разбил мой эликсир… — предупреждающе начинает ведьмак, прослеживая недолгий полёт ни в чём не виновной сумки. — Не разбил, — спокойно отвечает Лютик, откупоривая баночку большим пальцем. Крышка шлёпается на подушку, рядом с головой Геральта. Лютик сдавленно хихикает. — Ты же его специально в мой свитер закатал, мерзавец. Тон барда отнюдь не злобный, потому что Геральт часто находит в его несправедливо дорогом гардеробе пользу. К примеру, у него вошло в привычку прятать в нём колбы с ведьмачими смесями: чтобы, в случае неудачного падения, они не разбились о землю. И если сначала Лютика подобная перспектива возмущала, то сейчас, когда он уже знает, что Геральта сожрёт чувство вины и он купит ему новые струны для лютни в обмен за испорченный дублет, нет. Ладони ведьмака бродят по напряжённым бёдрам музыканта, поглаживают. Движения медленные, будто бы Геральт это делает без участия мозга, будто бы трогать Лютика — это желание, которое перекрывает всё остальное. — Он тебе всё равно не нравится, — глухо отвечает Геральт. Его взгляд прикован к длинным и изящным пальцам. Ведьмак никогда не считал, что руки могут быть красивыми, ему не приходилось об этом задумываться. Однако он бы соврал, если бы сказал, что не заглядывался на них задолго до того, как его отношения с Лютиком перешли грань дружеских. — Не значит, что его можно портить, — так же гулко отвечает бард. Он прокусывает нижнюю губу и с довольным выражением на лице заводит руку назад, вторую упирая в грудь ведьмака. Будь Геральт подростком, по-прежнему запертым за четырьмя стенами Каер Морхэна — подобная картина всенепременно заставила бы его кончить и возбудиться в течение четырёх секунд. Спина Лютика выгибается всё сильнее. Он немного морщится и прикусывает нижнюю губу, закрывая в удовольствии глаза. Его пальцы впиваются в грудь Геральта и тот обхватывает ладонью его запястье одной рукой, а второй, словно завороженный, поглаживает его плоский живот. Лютик никогда не растягивает себя долго. Смысла особого в этом нет: не тогда, когда он требует всенепременного внимания Геральта далеко не два раза за день. Наоборот даже, порой сам ведьмак одними лишь только пальцами его наказывает. Сейчас бы тоже не помешало поставить Лютика на место, учитывая его поведение в лагере бандитов, но Геральт и сам уже на пределе. Ладони ведьмака скользят ниже, к заднице барда, разводят половинки в стороны и больно впиваются пальцами в кожу, заставляя Лютика издать тихий, гортанный звук. — И я после этого нетерпеливый? — сипит Лютик. Он тянется обратно к прикроватному столику и не жалеет масла, щедро поливая им ладонь. — Я никогда такого не говорил, — хмыкает ведьмак, пока его яркие золотистые глаза жадно прослеживают каждое мелкое движение подрагивающего над ним тела. Лютик цокает языком и в отместку сжимает ладонью горячий, налитый кровью член, заставляя Геральта гулко выдохнуть через нос. Бард водит ладонью по стволу, храбро выдерживая почти что грозный взгляд ведьмака. — У меня нет проблем с памятью, спасибо, — отвечает Лютик и облизывает пересохшие губы. — Больно ты ворчлив для рыцаря, Геральт. Я начинаю задумываться о том, стоит ли тебя благодарить. — Мы же оба знаем, что ты хочешь даже больше моего, — тон Геральта немного отстранённый. Он больше сфокусирован на бёдрах Лютика, пока тот приподнимается и прицеливается, направляя в себя член ведьмака. Геральт вновь предупреждающее сдавливает в ладонях тазобедренные косточки барда, удерживает их и не позволяет Лютику насадиться на всю длину разом. Он медленно опускает его на себя, сантиметр за сантиметром, пока бард быстро дышит, упираясь руками о грудь ведьмака. — Да дай же мне уже… — сипло шепчет Лютик, вдавливая колени в бока Геральта. Тот хмыкает и почти что нежно усмехается. — Ты точно меня благодаришь, а не себя? — Да неважно уже, — выдыхает Лютик и громко, гортанно стонет, запрокидывая голову назад, как только его бёдра касаются бёдер Геральта. — О, Мелитэле, превосходно. Просто чудесно, Геральт, просто потрясающе, — лепечет бард. Его короткие ногти больно впиваются в грудь ведьмака, пока он терпеливо ожидает момента, когда его чересчур заботливый партнёр позволит ему начать двигаться. Момент себя ждать не заставляет: Геральт долго не упирается. Поэтому Лютик резво приподнимает бёдра и с выражением ликования на лице опускается вновь, ненасытно принимая в себя так великолепно растягивающий его стенки член. Геральт ради такого Лютика готов умереть. Вернее, отдать свою жизнь за барда он готов всегда, но в такие моменты, когда голова Лютика запрокидывается назад, глаза в удовольствии прищуриваются, а грудь трепещет при каждом вздохе и покрывается мурашками, Геральту хочется забыть обо всём остальном мире, остаться здесь навсегда и брать Лютика столько раз, сколько тот позволит. А позволит тот очень и очень много, поэтому Геральту в какой-то момент всё равно придётся сдаться. Во благо самого барда, конечно. Тишину комнаты прерывают звуки влажного, быстрого дыхания и мягких, колеблющихся стонов. Геральт сжимает бёдра Лютика так, что наутро всенепременно останутся следы, которые вечно неугомонный бард ещё долго будет рассматривать и расстраиваться, когда они наконец сойдут. — Хорошо, Геральт, — шепчет Лютик, насаживаясь раз за разом, ни на секунду не прерываясь. — Мне так хорошо… Ведьмак согласно мычит. Его ладонь движется выше по телу Лютика и накрывает заднюю сторону его шеи, надавливая и заставляя наклониться до тех пор, пока Геральт не ощущает чужое жаркое дыхание на своих губах. Лютик вздрагивает, встречая взгляд ярко-золотистых глаз, и в ожидании приоткрывает губы. Однако ведьмак не спешит, наоборот, он смакует чувство близости, будто бы наоборот пытается свести барда с ума. Изо рта музыканта вырывается тихий, похожий на короткий скулёж звук, прежде чем Геральт наконец-то позволяет их губам соприкоснуться. Поцелуй, вопреки атмосфере воцарившейся в комнате похоти, оказывается медленным, почти что ленивым, словно ведьмак наслаждается ощущением чужих влажных, припухших губ на своих. Лютик издаёт короткий, полный жажды стон и проталкивает язык в чужой рот, жмётся крепче и требовательнее. Уголок губ Геральта дёргается в подобии улыбки, пальцы его путаются в коротких каштановых волосах. Мир вокруг них постепенно стирается и остаются лишь они вдвоём — жар их кожи, тяжесть дыхания и едва различимый скрип кровати под ними. — Тише, — хрипло шепчет Геральт, несильно сдавливая шею Лютика ладонью. — Не могу, — с легким отчаянием в голосе отвечает бард, не прекращая двигаться и сжиматься вокруг твёрдого ствола. — Я хочу. Мне нужно… — Лютик не может даже закончить фразу, мысли путаются и улетают, не позволяя за них ухватиться. Короткая чёлка музыканта падает Геральту на лоб и он в почти что нежном жесте проводит по ней ладонью, зачёсывая её назад. — Я знаю, — успокаивающе шепчет ведьмак. Его вторая ладонь, до этих пор сжимавшая бедро Лютика, перемещается и твёрдо обхватывает член самого барда, заставляя того вздрогнуть и громко простонать. — Геральт, — скулит Лютик, сбиваясь со ставшего привычном твёрдого темпа. — Ради богов или… Или хоть кого-нибудь… Ах, клянусь, Геральт, я больше не могу. Геральт тихо усмехается и насаживает Лютика на себя, сам приподнимает свои бёдра и встречает движения барда на полпути, заставляя того давиться собственными всхлипами. Спустя один меткий, твёрдый толчок, тело Лютика пробивает дрожь и он задыхается, изливаясь в кулак и на живот ведьмака. Самому Геральту приходится самостоятельно преследовать собственный пик: бард в его руках слишком мягкий и податливый, а взгляд его расфокусированный. Выражение его лица совсем потерянное, словно бы Лютик сейчас занят тем, чтобы спуститься с небес наслаждения, а не доведением Геральта до оргазма. Ведьмак с глухим стоном откидывает голову на подушку и погружается в Лютика до конца, пока волна наслаждения не накрывает и его тоже. Геральт заполняет совсем уж уставшего Лютика до последней капли, а тот в ответ издаёт неразборчивое бормотание, явно силясь заставить свой язык вновь работать. Геральт некоторое время лежит неподвижно и старается заставить своё сердце биться в привычном медленном темпе. Он не может свести взгляда с сонного Лютика, не может не ощущать его бешеное сердцебиение и жар его тела. Ведьмак удивительно нежно сдавливает его в своих объятиях и прижимает к собственной груди, носом утыкаясь в копну мягких волос. — Порядок? — всё-таки интересуется Геральт, когда изо рта Лютика вместо слов вырывается тихий, жалобный стон. — Ага, — тянет осипшим голосом бард. — Вроде бы. Наверное. Не знаю. Ведьмак усмехается, большим пальцем поглаживая выпирающую лопатку по-прежнему подрагивающего в послеоргазименной неге Лютика. — Я умер, — подытоживает бард, утыкаясь носом в шею Геральта. Мозгом он, конечно, понимает, что им не помешало бы, как минимум, протереться, а как максимум, заказать ванную, но вот телом… Телом Лютику хочется навсегда остаться в моменте и возлежать на твёрдом, но таком удобном теле ведьмака. — Давай сегодня без смертей, — хмыкает Геральт, сдавливая Лютика в объятиях. — Ты меня все равно спасёшь. А мне придётся тебя благодарить. Какая нелёгкая у меня жизнь, — сонно мурчит музыкант. Не имей Геральт ведьмачьего слуха — ни за что бы не разобрал слов. — Действительно, — тихо соглашается ведьмак. Он приподнимает голову уморённого Лютика и нежно убирает с его лба влажные пряди волос. — Очень нелёгкая. И Лютик, убаюканный тёплым тембром мягкого голоса, прикрывает глаза. Тяжесть пережитого дня растворяется в крепких объятиях ведьмака. И Лютику спокойно. Он никогда не скажет об этом вслух, но жизнь у него на самом деле довольно лёгкая. Разделять её с ворчливым, но таким любимым ведьмаком — ему на самом деле в радость. И Лютик засыпает в объятиях того, кто, как он прекрасно знает, его никогда не отпустит.