Уйти нельзя остаться

      

* * *

Хёнджину неспокойно. Тяжёлое, дурное предчувствие свербит в груди с прошлой ночи, в которую Минхо обнимал его слишком крепко и слишком многозначительно, чтоб это можно было списать на избыток чувств. В которую целовал его жадно и глубоко, не выпуская из рук до самого рассвета. В которую нехотя, но уснул, уложив голову ему на живот — словно в страхе, что Хёнджин исчезнет. Сам Хёнджин — взмокший и измождённый — так и не смог сомкнуть глаз. В конце концов осторожно высвободившись из чужих надёжных объятий, тихонько вышел из комнаты, а после заперся в ванной, где простоял под тугими струями воды долгий час, полный тревожных размышлений. Он давно начал замечать неладное. Минхо был сам не свой последние дни, пугал его изменениями, но на все попытки разузнать, что творилось у него на душе, лишь небрежно махал рукой, заверяя, что всё в порядке. Однако Хёнджин не был слепым и прекрасно видел, как всякий подобный раз тот прятал от него свой взгляд. Всё больше и больше он замечал, как много тот начал курить и как подолгу задерживался на балконе, пока не промерзал на холодном воздухе до самых костей. Замечал, как мастерски тот избегал серьёзного разговора и как чаще обычного пропадал в собственных мыслях, в которые наотрез отказывался его пускать. Замечал, каким угрюмым и молчаливым тот был днём и каким отчаянным, каким пугающе уязвимым становился ночью — и каким болезненным вместе с тем делалось его стремление любить Хёнджина до сорванных хрипов и полнейшего, оглушающего бессилия. В неспособности узнать причину такого поведения Хёнджин успокаивался мыслью, что это проявления посттравматического синдрома и отстранения от обязанностей на долгое время восстановления. Закономерно, что подобные раны не проходят бесследно — им обоим пришлось нелегко. Три последних месяца их жизни стали настоящим испытанием судьбы и проверкой на прочность. С недавних пор Хёнджину начали сниться кошмары, в каждом из которых они теряли друг друга, но о которых он никогда не рассказывал, потому что знал, что Минхо они снились тоже. И всё ещё значение имело лишь то, что они были друг у друга. То, что Минхо ни разу не нарушил обещание вернуться к нему живым. Возвращался побитым, израненным, с руками, по локоть выпачканными в крови, а в последний раз — с пулей, лишь чудом не задевшей сердце. Но по-прежнему живым. По-прежнему дышащим и стоящим на ногах. По-прежнему его Минхо. И Хёнджин не мог просить о большем, вот только… Только в этот раз всё было иначе. Мелко шинкуя овощи для супа, он встряхивает головой, отгоняя от себя поток нежелательных мыслей, когда слышит за спиной тихие шаги. Оборачиваясь — замечает Минхо, что почему-то так и замирает в проёме, не решаясь к нему приблизиться. Внутри неприятно гудит от его болезненного вида. От худобы, от бледного лица и тёмных глаз, вобравших в себя всю усталость. Пытаясь ему улыбнуться, Хёнджин лепечет: — Проголодался? Ужин пока не готов, но ты можешь… — а потом внезапно замолкает, обращая внимание на дорожную сумку и рюкзак, оставленные на полу у чужих щиколоток. От вспышки неожиданности и страха сердце ухает куда-то вниз. Он откладывает нож неверной рукой, разворачиваясь всем корпусом. — Ты… ты снова уезжаешь? — голос предательски дрогнет. — Ты ведь только встал на ноги. Куда они тебя отправляют? Его взгляд мечется по чужому лицу в надежде сыскать хоть какое-то объяснение, но Минхо молчит, как воды в рот набрал, и только продолжает смотреть на него в немом, беспощадном раскаянии, от которого внутри всё сжимается, завязываясь тугим узлом. Хёнджин призывает себя не думать о том, что всё это значит, и спрашивает почти молитвенно: — Когда ты вернёшься? А потом реальность сбивает его, словно поезд на полной скорости. В воздухе что-то меняется, и он видит, как чужое лицо мрачнеет, заостряясь резкими, выраженными тенями, заставляя Хёнджина испустить задушенный хрип. Он понимает чудовищно быстро. — Ты не планируешь возвращаться… — шепчет почти на грани слышимости, всё ещё неверяще, но больше — так, будто в спину всадили клинок, прокрутив пару раз для проформы. Минхо поджимает губы, с силой сцепляя челюсти, и Хёнджин соскальзывает взглядом к его напряжённым плечам, а потом разворачивается и снова берётся за нож, даже если реальность расходится рябью перед глазами, а трясущаяся рука никак не желает слушаться. Он планировал устроить Минхо романтический ужин и даже купил вино и свечи вечером накануне, но, похоже, Минхо уйдёт прежде, чем он успеет накрыть на стол. Плаксиво шмыгая носом, Хёнджин перекладывает мелко нарезанную морковь и картошку в кастрюлю с мясным бульоном, варящимся на медленном огне, когда чувствует, как Минхо останавливается прямо за ним. В тот же момент его тело вытягивается струной от напряжения, но он не находит в себе сил обернуться. — Прости меня, — говорит Минхо, и Хёнджин судорожно прикрывает глаза. — Так будет лучше. Для кого? — хочется спросить. Для кого так будет лучше и кто он такой чтоб решать это за него? И как он может думать, что Хёнджину будет лучше, если Хёнджин не мыслит без него своей жизни? Пусть и такой — вымученной, полной отчаяния, боли и страха, что однажды во время очередного задания Минхо словит пулю, которая уже не оставит его в живых. Что его убьют, что его будут пытать невесть где, что Хёнджину нечего будет хоронить, но… — Скажи что-нибудь, — просит Минхо, становясь вплотную, словно не выстроил дистанцию в несколько миллионов световых лет. Хёнджин ведёт плечом, сбавляя огонь на плите ещё немного, и изо всех сил пытается не заплакать. Но голос — разбитый, надсадный — его выдаёт. — Это твоё желание? — спрашивает он, судорожно прихватывая губами воздух. — Или ты исполняешь приказ? Тишина, что воцаряется между ними, отдаёт слабым, монотонным гудением, а потом Минхо отвечает: — Так решил я, — и делает это настолько обескураживающе честно, настолько легко, что Хёнджин невольно задумывается: значил ли он для Минхо хоть что-то? — Выходит, ты разлюбил меня, — сипит он, не поворачиваясь даже тогда, когда Минхо низко свешивает голову и жмётся лбом куда-то ему меж лопаток. — В этом дело? — Ты прекрасно знаешь, что это не так, — чувствует Хёнджин больше, чем слышит. От горячего шёпота у линии роста волос позвоночник прошивает дрожь. — Я всегда буду любить тебя. Думаю, я не умею по-другому. — Но тебе этого недостаточно, — заключает Хёнджин разбито, внутренне распадаясь на части. — Нашей любви недостаточно, чтобы ты остался. Минхо за его спиной порывисто выдыхает, издаёт какой-то протяжный, болезненный звук, что рвётся из недр его грудной клетки, и скользит горячими ладонями в обхват его талии, крепко жмёт к животу, собирая в кулак ткань свободной футболки. Хёнджин в его руках — безвольная кукла, поощряющая любой каприз. Он лишь чуть подаётся вперёд от тяжести и жара тела позади, что наваливается на него не то в желании вдавить в холодный мрамор столешницы, не то в стремлении забраться ему под кости. — Лучше мы закончим это сейчас, а не когда ты поймёшь, что тебе не нужна такая жизнь. И возненавидишь меня за это. Хёнджин чувствует, как что-то в груди коллапсирует, оглушая его на мгновение, и в горле появляется это противное, распирающее чувство, от которого его подбородок и губы начинают трястись. — Вот значит, как ты обо мне думаешь? — шелестит он, едва различая картину мира за пеленой предательских слёз. — Я не доказал тебе свою преданность за четыре года? Хватка рук на его талии крепнет, затягиваясь, словно тугой корсет, и Хёнджин видит, как белеют костяшки его собственных пальцев, которыми он сжимает край столешницы, будто это его единственная точка опоры. Минхо зарывается носом в его волосы, дышит шумно и часто, как если бы потерял всякий контроль и теперь отчаянно пытался его вернуть, и в звучании его голоса, в его стальной, непримиримой интонации различается ощутимый нажим. — В этом проблема, Хёнджин. Ты предан человеку, который этого не достоин, — говорит он, заставляя Хёнджина задыхаться от уничижительной, парализующей боли, которую причиняют его слова. — Ты заслуживаешь гораздо, гораздо большего, слышишь? Ты заслуживаешь счастья, которого я не могу тебе обеспечить, — Хёнджин жмурится, пока под закрытыми веками не появляются белые пятна, и отчаянно качает головой, но Минхо не щадит ни себя, ни его, продолжая без передышки: — Ты заслуживаешь кого-то, кто не будет подвергать тебя опасности. Кого-то, кто не будет заставлять тебя плакать каждую ночь. Кто не будет возвращаться к тебе в крови. Неважно, в чужой или в своей, — он замолкает, прижимаясь то ли щекой, то ли губами к его вздёрнутому плечу, и шепчет туда же, как откровение: — Я хочу быть с тобой. Больше всего на свете. Но я… Хёнджин вздёргивается, чувствуя, как из него рвётся сила, способная выбить стёкла зашторенных окон и пронестись ещё тысячу миль оглушительной ударной волной, когда взвывает на исходе дыхания: — Так будь! — выкарабкиваясь из чужой хватки, чтобы развернуться и толкнуть Минхо прочь. Тот смотрит на него двумя тёмными-тёмными безднами, в которых различимы лишь баррикады и горькое, зубодробительное раскаяние, сам факт которого заставляет ощущать чудовищную беспомощность. — Это ведь так просто, — хрипит Хёнджин неверным голосом. — Останься со мной. Разве я когда-либо о чём-то тебя просил? — молитвенно сквозь задушенный всхлип. — Разве просил покончить с кланом? Разве просил отказаться ради меня от своей идеологии? Разве жаловался на сложную жизнь? Минхо понуро уводит взгляд, как делал последние недели, и ледяное, отрезвляющее понимание с размаху бьёт Хёнджина по голове. Минхо прощался с ним уже тогда. Минхо давно планировал — возможно, с того самого дня, как попал в больницу со сквозным огнестрельным ранением в грудь. Возможно, и того раньше. Возможно, он планировал уйти все эти годы. Все годы, что они были друг у друга. Все годы, что Хёнджин ждал его с очередного задания в их общей квартире холодными бессонными ночами. Все годы, что учился мириться с тем, насколько зыбкой была их реальность, насколько зыбкими были моменты воссоединения, ведь Минхо всегда исчезал прежде, чем Хёнджин успевал осмыслить, что он вернулся. Прежде, чем успевал воздать благодарность богам за то, что они каждый раз сохраняли его живым и возвращали его домой. И это было только вопросом времени, когда стеклянный шарик их маленького, выстроенного нечеловеческими усилиями мирка разбился бы вдребезги, разлетевшись крошечными осколками. Вот только Хёнджин не думал, что Минхо решит уйти сам. Что это будет его желание. Что он оставит Хёнджина после всего, что они пережили вместе. После всех страданий, вопреки которыми Хёнджин научился бороться со страхом ради того, что было для Минхо дороже всего остального. Ради его клана, ради его убеждений. Ради всего, что каждый божий день грозило его убить. — Я никогда не хотел этого, — бормочет Минхо одними губами, отведя лицо в сторону. — И я знаю, что это не то, чего хотел ты. Он замолкает на долгую минуту, заламывая брови и мрачнея прямо на глазах, словно каменное изваяние, на которое падает тень, а потом произносит, угрюмо скривив губы: — Ты заведёшь семью, Хёнджин, — его голос лишён каких-либо эмоций и отдаёт лишь звенящей усталостью. — У тебя будет хороший, любящий муж. Тебе не придётся прощаться с ним так, словно вы не увидитесь больше, всякий раз, когда он будет уходить на работу. Не придётся не спать ночами, переживая за его жизнь. Не придётся довольствоваться крупицами близости с ним, прежде чем настанет момент очередной долгой разлуки, — его дыхание сбивается, становится тяжёлым, свистящим, и он повторяет: — Он даст тебе то, чего не могу дать я. Хёнджин смотрит на него неотрывно — стеклянными, слезящимися глазами. Глотает разрывающий глотку вопль и надломленно сипит: — Грёбаный эгоист, ты понятия не имеешь, чего я хочу, — видит, как Минхо хмурится, сильнее сцепляя челюсти. — Мне не нужна другая жизнь. Мне нужна эта, — произносит он с нажимом, с готовностью выставить своё сердце, как щит — под любые пули и стрелы. — Мне нужен ты. Минхо рассерженно клацает зубами, качая головой и вновь обращая на него свой тёмный, пылающий взгляд. — Это — не жизнь, — припечатывает он, ступая ближе. — Со мной — это заточение, — а потом резко смягчается, опускает плечи, прикрывая глаза и находя его ладонь своей. — Прошу, Хёнджин, — его голос сквозит отчаянием. — Ты должен понять, что я делаю это, потому что люблю тебя. — Катись ты к чёрту, — шепчет Хёнджин тихо, надрывисто. У него не осталось никаких сил на эмоции. Он вырывает свою ладонь, дрожа пальцами, выключает плиту с не доварившимся супом и отходит к обеденному столу, выстраивая между ними дистанцию, которая всё равно меркнет на фоне той, что выстроил между ними Минхо, показавшись на пороге кухни с собранными вещами и застрявшим поперёк горла прощанием. — Бросаешь меня — так делай это по совести, — тянет Хёнджин, снова от него отворачиваясь. — Оставь себе манипуляции и красивые речи о том, как благородны твои мотивы. Ты знаешь, я не поверю ни единому слову, — он судорожно выдыхает. — Будь, в конце концов, мужиком и признай, что больше не хочешь за нас бороться. Я не стану тебя ни в чём обвинять. И держать тебя тоже не стану. Что-что, а гордость при себе сохраню. Минхо позади него отвечает лишь сокрушённым молчанием, простреливающим затылок, и Хёнджин снова прикрывает глаза, надеясь, что молчит он не потому, что всё это правда. Не потому что действительно не видит смысла бороться. Не потому что к Хёнджину давно остыл. Он никогда не тешил себя надеждами, что значил для Минхо хотя бы немного больше, чем для него значил его клан, и никогда не ставил его перед выбором. Потому что всегда знал, что Минхо выберет не его. Однако тот факт, что Минхо отказывается от него вот так просто после всего, чем Хёнджин ради них пожертвовал, от чего сам Хёнджин отказался, оставив всё позади, разрывает его на части. Минхо знает, что Хёнджин не умеет жить по-другому, и всё равно собирается бросить его одного. — Хёнджин. Посмотри на меня, — просит тот спустя вечность, за время которой Хёнджин утрачивает то последнее, что держало его на плаву, и позволяет первым тихим слезам сорваться с его ресниц. — Прошу, — губы Минхо касаются его волос, и его тёплые, жёсткие ладони разворачивают к себе за предплечье. Хёнджин не сопротивляется, потому что всё уже решено за него и никакие унижения теперь не заставят Минхо остаться. — Не расставайся со мной вот так, — шепчет тот, сводя брови и прижимаясь к его лбу своим. — Умоляю, не заставляй меня уходить вот так. Хёнджин беззвучно глотает слёзы, не пытаясь утереть их, потому что казаться сильным всегда умел лишь до той поры, пока Минхо не исчезал, отправляясь на очередное задание, оставляя его гадать, увидятся ли они снова. Вот только с этого он не вернётся. — Но ведь ты всё равно уйдёшь, — хрипит он, не скрывая собственной дрожи, которую Минхо собирает руками, заключая его в объятия. — Ты всегда уходишь. Минхо прижимает его к себе крепче, и там, за каменной твердыней его груди, болезненно колотится сердце. И Хёнджина начинает колотить вместе с ним. — На этот раз тебе не придётся меня ждать. С губ Хёнджина срывается горькая, отчаянная усмешка. — Я ждал тебя каждый день на протяжении четырёх лет, — его слова становятся неразборчивым лепетом. — Я забыл, что бывает по-другому. Я буду ждать, даже зная, что ты не вернёшься. Минхо собирает пальцами дорожки слёз с его щёк, вздыхает с надрывом, заставляя воздух между ними вибрировать, гудеть горячим, обжигающим жаром, а потом находит его губы своими и целует так, будто пытается оставить этот момент запечатлённым везде. На стенах их кухни, на поверхности стола, край которого врезается Хёнджину в заднюю сторону бёдер, на подкорке и на каждом незажившем рубце. На всём, что останется шрамом. Хёнджин отвечает ему, вцепляясь пальцами в ворот его свободной рубашки с отчаянностью утопающего, не боясь задохнуться, когда воздух заканчивается и остаётся лишь острое, болезненное жжение и свербящая боль. Минхо жадно слизывает соль с уголков его рта, толкаясь в него языком, прижимая к себе за талию и явно оставляя синяки, и Хёнджин скулит, принимаясь расстёгивать пуговицы его рубашки. Что-то внутри клокочет от вымученной нужды, на которую Минхо реагирует так, будто ловит удар в живот. — Хёнджин… — сипит он, отрываясь от него с помутневшим, невидящим взглядом и тяжёлым, громким дыханием. Пытается отстраниться, ослабляя тугое кольцо своей хватки, и Хёнджин вздрагивает, пугаясь, как загнанное в угол животное, вжимаясь в его грудь всем телом и обнимая за шею ещё отчаянней. — Пожалуйста, — молит, движимый нагоняющим помешательством. — Пожалуйста. Займись со мной любовью в последний раз. Минхо сомневается, замирая перед ним на несколько долгих секунд. Глушит рык в изгибе его плеча, встряхивая головой в попытке не потерять самообладание. Словно боится передумать. Словно ещё чуть-чуть, и лишится всей былой решимости, всей твёрдости убеждений, что должен оставить его, но Хёнджин призывает себя не обманываться, зная, что это ничего не изменит — разве что оттянет момент неизбежного. Даже оставшись сегодня, Минхо попробует снова. Подхватывая его на руки, он несёт его в их общую спальню, в которой Хёнджин провёл больше одиноких ночей, чем проводят нормальные люди в нормальных отношениях. Он привыкнет к тому, что так теперь будет всегда. Бережно опуская его на кровать, Минхо нависает сверху, одним ловким движением разводя в стороны его бёдра. Он взмыленный и разгорячённый, жаркий и твёрдый во всех нужных местах, когда срывается в его пространство, будто поезд, сошедший с рельсов. Хёнджин выгибается в спине навстречу жадным прикосновениям, послушно вытягивает руки, когда Минхо срывает с него футболку и тут же припадает поцелуями к его груди, к чувствительным возбуждённым соскам, каждый из которых голодно вбирает в рот, заставляя Хёнджина терять себя в избытке ощущений и чувств. Он хнычет, расставляя колени, чтобы позволить Минхо притереться к нему ещё ближе, мечется по кровати, точно в горячке, хватая пальцами смятую простынь в отчаянном стремлении себя заземлить, но у него не выходит. Не тогда, когда Минхо дёргает резинку его домашних штанов вместе с бельём, раздевая его догола и продолжая метить поцелуями-укусами каждый сантиметр его нагретой, влажной от жара кожи. — Ты такой красивый, — проникновенный, порывистый шёпот опаляет напряжённый живот, который Минхо терзает губами, спускаясь всё ниже и ниже, и ниже, где Хёнджина бросает в дрожь от высокой чувствительности. Он ощущает, будто всё его тело — один воспалённый нерв, реагирующий на каждое мимолётное касание, на каждое движение воздуха. Его восприимчивость выкручена на максимум, сознание тонет в вязкой, липкой пелене дыма, блокирующего никуда не исчезнувшую мысль, что его любят в последний раз. Что он позволяет любить себя в последний раз. Смаргивая горячие слёзы, он задушенно всхлипывает, рефлекторно вскидывая дрожащие бёдра навстречу чужим рукам, удерживающим его на месте надёжно, но одновременно с тем — зубодробительно, до выломанных рёбер бережно. Он всё ещё раскрытый и влажный, предельно отзывчивый с прошлой ночи, поэтому когда Минхо любовно обводит щедро политыми смазкой пальцами кольцо его натруженных, трепещущих мышц, когда толкается внутрь сразу двумя и сразу на всю длину, Хёнджин, глотая стон, с готовностью насаживается глубже. Ему не нужна подготовка, но Минхо всё равно доводит его до исступления, всё равно трахает, добавляя третий палец и подгибая самые кончики, наращивая темп и амплитуду, пока Хёнджина не размазывает по простыням и он не начинает захлёбываться мольбами дать ему кончить. Минхо рычит, ныряя лицом между его ног и начиная вылизывать его, не отнимая руки, сквозь первый оглушительный оргазм, который подбрасывает Хёнджина на кровати, ломая во всех местах и заставляя на время ослепнуть. Уши закладывает звон и шум крови, пульсирующей в висках, где-то на задворках сознания маячат границы реальности, и он чувствует, как кровать прогибается больше, когда Минхо, исцеловав ему бёдра, с шумным вдохом выпрямляется на коленях, подползая ближе. Его рубашка летит куда-то к изножью кровати, бляшка ремня бряцает, сопровождаемая звуком расстёгивающейся ширинки, и Хёнджин облизывает губы, опуская глаза сначала на розоватый, чуть выцветший рубец на его груди, а после на его крепкий, увитый венами член, который Минхо обхватывает ладонью, притираясь к его мошонке и выбивая тем самым тихий, нуждающийся скулёж. Минхо входит в него с оттяжкой. Медленно, будто издеваясь. Тормозит примерно на половине, заставляя дрожать и заламывать брови, выходит снова, оставляя внутри лишь головку, и так несколько раз по кругу. Хёнджина рвёт на части от нетерпения, от изнывающего желания почувствовать его в себе, почувствовать под уложенной на живот ладонью, почувствовать прямо под чёртовым сердцем, чтобы заполнить эту зияющую, гудящую пустоту. Он откидывает голову, жмуря глаза и выгибаясь в пояснице на пике своих возможностей. Стонет хрипло, отчаянно, в мольбе, на которую Минхо наконец откликается, толкаясь в него одним уверенным, резким движением, выбивающим из груди весь воздух. Его лицо оказывается в сгибе шеи. Хёнджин чувствует его своим пульсом, чувствует его язык, его зубы, и вскрикивает с надрывом, когда Минхо торопливо выскальзывает и снова вбивается в него агрессивно и жёстко, вдавливая в матрас тяжестью своего мощного, широкого тела. Хёнджин под ним задыхается, и это лучшее из всего, что он когда-либо испытывал. Он подгибает колени, зажимая Минхо по бокам, и хватается за его плечи, чувствуя, как под горящей кожей перекатываются тугие, натянутые жгуты мышц. — Глубже, — просит он, едва принадлежа себе. — Я хочу… хочу чувствовать тебя глубже. Минхо прокладывает цепь влажных, смазанных поцелуев вдоль крыльев его ключиц, втягивает носом запах у яремной впадины, а потом чуть отстраняется, с лёгкостью прихватывая его за бёдра и размещая его колени в сгибе своих локтей. От неожиданной смены положения у Хёнджина темнеет в глазах, и он открывает рот в беззвучном, отчаянном стоне, чувствуя, как Минхо проникает в него глубже под новым углом и как узел внутри него развязывается, пуская по телу волны сокрушительного наслаждения, выбрасывающего его куда-то за рамки рациональности. Он пытается сфокусировать взгляд на чужом лице, играющем контрастной тенью и светом от тусклой настольной лампы. Его кожа блестит позолотой, волосы растрёпаны, влажная чёлка падает на глаза, глядящие на него внимательно, неотрывно, словно пытаясь запомнить каждый малейший фрагмент их прощального акта. Хёнджин воет от интенсивности толчков, от боли, граничащей с удовольствием, от того, как второй оргазм выстраивается в нём агонизирующе натруженно, как накатывает мощным приливом и выкарабкивается из него толчками — словно вовсе не предназначен для его тела. Словно слишком силён, чтоб его можно было выдержать, словно раскромсает его изнутри, прежде чем вырвется из него одним взрывным импульсом и разнесёт в щепки его реальность. Движения Минхо хаотичны и бессистемны. Он вколачивается в него, глотая собственные рыки, но когда замечает слёзы на любимом лице, вдруг вздрагивает, замедляясь и нагибаясь к нему, чтобы сцеловать их губами. Хёнджина расщепляет от нежности, и новый поток слёз размазывает его видимость. — Тебе больно? — звучит шёпот у самого уха. Хёнджин, едва обретая голос, отвечает: — Да, — чувствуя, как чужой член пульсирует глубоко внутри, стимулируя одну точку, от которой в мышцах появляется щекочущая слабость, а в голове становится пусто. — Не останавливайся. Он вновь обнимает Минхо за плечи. Прижимает к себе настолько близко, что на секунду пугается, что раздавит его полнотой своих чувств — своим разрывающимся, отяжелевшим сердцем, и когда слышит, как чужое дыхание сбивается окончательно, как звуки, рвущиеся из чужой груди становятся более утробными, более отчаянными, скрещивает лодыжки у Минхо на пояснице, загоняя его в ловушку. — Хёнджин, — хрипит Минхо низко, предупреждающе, упирая одну руку в изголовье кровати в попытке от него отстраниться. — Выпусти. Я не продержусь долго. Хёнджин лишь судорожно кивает, прикрывая глаза. — Знаю, — произносит одними губами, чувствуя, как от приближения собственной разрядки становится нечем дышать. — Не выходи. Кончи в меня, — он слышит чужой надсадный стон. — Я хочу тебя внутри. Я хочу, чтобы ты был во мне, даже когда ты уйдёшь. — Блять, — рычит Минхо, крупно вздрагивая в его руках и изливаясь в него спустя ещё одну минуту беспорядочных, разрозненных толчков. Хёнджин кончает следом за ним, вскрикивая и сжимаясь на его члене — чувствуя, как где-то внизу спазмирующего живота разливается горячее, жидкое золото, отчего его скручивает сильной, болезненной судорогой и лишает последних крупиц самообладания. А потом он вдруг начинает плакать как ребёнок. Громко, истерично, содрогаясь от потока деструктивных эмоций, обрушивающихся на него, как гильотина. Его кривящееся лицо становится мокрым — он не пытается скрыть своих слёз, жмуря глаза, потому что всего этого слишком много и потому что ему кажется, что он умирает от боли. Минхо обнимает его, приподнимая и усаживая себе на колени. Шепчет о чём-то, чего Хёнджин не может и не пытается разобрать, продолжая трястись и уродливо рыдать ему в шею, и укачивает до тех самых пор, пока у Хёнджина не остаётся сил и его плач не стихает до редких беззвучных всхлипов. Он знает, что должен его отпустить. Он знает, что Минхо не вернётся. — Ты можешь побыть со мной, пока я не усну? — спрашивает он глухо, когда город за окном погружается в синеву предрассветных сумерек. Минхо мажет поцелуем по его влажной щеке. — Обещаю. Хёнджин крепко сплетает их пальцы, когда падает головой на подушку, позволяя Минхо подползти к нему сзади и обнять его со спины. Ему хочется, чтоб эта ночь никогда не заканчивалась, если это означает, что Минхо останется с ним. И засыпая ещё спустя час, слушая чужое дыхание, он надеется, что никогда не проснётся. Ему снится, что Минхо не уходит. Что идёт за сумками в коридор и раскладывает свои вещи по полкам. Что возвращает в стакан в ванной свою синюю зубную щётку. Что знакомо разбрасывает носки у дивана в гостиной. Сквозь этот сон он чувствует шевеление за спиной, поцелуй под лопаткой, порыв холодного воздуха. Слышит прощальное «я люблю тебя». Мягкий хлопок двери. И в квартире становится тихо.