Феникс

— Луна сегодня красивая, правда? — Правда. На детдомовской крыше в свете редких звезд маячило два силуэта: скрывающиеся в ночи, они были похожи скорее на фантомы, чем на живых подростков. — Ты в курсе, что ты мне сейчас в любви признался? — А ты ответил взаимностью. Один из силуэтов кивнул и засмеялся, другой — придержал неспокойного фантома за плечи, чтобы тот не свалился на землю. — Волков, а ты, оказывается, романтик! Силуэт повыше сделал вид, что толкает того, кто пониже. Маленькая непоседливая фигурка засмеялась громче, раскинув руки, как бы готовясь к полету. Сережа и Олег встретились на этой самой крыше несколько лет назад. Тогда никто из них не решился сказать друг другу ни слова, из солидарности и понимания не желая нарушать тишину и покой, ради которых они и забрались так высоко — подальше от суетливых воспитательниц, липкой овсянки и содранных несколько лет назад обоев в игровой. Сережа почувствовал в Олеге друга по несчастью, а Волков нашел в молчаливом знакомом внезапное утешение. Одному на крыше было страшно и темно, с Разумовским — светло. Его рыжие пряди сияли ярче самых чудесных созвездий, о которых Сережа, как оказалось, знал очень много. — Вот там Феникс. — мальчик указал в самую гущу звездного полотна, завороженно смотря в одну точку. Олег прищурился, проследил за указательным пальцем Сережи, попытался поймать направление его взгляда, но никаких фениксов в небе так и не нашел. — Не…вижу. — нехотя признал Волков — отчего-то очень хотелось увидеть эту загадочную «жар-птицу». Сережа показательно вздохнул, одним только выражением лица показывая, насколько он обескуражен неосведомленностью Олега. Он молча приблизился к Волкову, не ожидавшего подобного поворота и чуть не свалившегося в итоге с крыши. — Тут нужно не просто «видеть», а «чувствовать». — со знанием дела Сережа вновь ткнул в непонятную для Олега точку. — Это — Ахернар, самая яркая звезда из всех, ее тяжело не заметить. — дождавшись, пока Олег наконец нашел несчастный огонек в небе, Сережа продолжил: — Проведем линию до звезды Фомальгаут — она, между прочим, входит в созвездие «Южной рыбы» — и ровно посередине этого отрезка будет звезда Анкаа — центральная в «Фениксе». Теперь чувствуешь? Олег чувствовал. Но совершенно не созвездия. Он абсолютно зачаровано следил за тонкими, подрагивающими от ноябрьского мороза пальцами, что точно выверенными движениями скользили по ночному небу. За горящими звездочками-глазами — глазами настолько увлеченными, что Олегу стало неловко оттого, что он этого интереса разделить не мог. Волкова восхищала погруженность Сережи в такую отдаленную от него самого сферу — космос. Новый знакомый был как галактика — одновременно близкий и далекий, таинственный и понятный. — Чувствую. — слегка дрогнувший голос выдавал никудышную ложь Олега, однако тот очень старательно изображал изумление, смотря, правда, в противоположную от рук Сережи сторону. Разумовский лишь хмыкнул, решив не донимать нового знакомого погружением в космический лор. Хватит и того, что Олег проявил достаточно вежливости и уважения, чтобы Сережу с этой самой крыши не скинуть после его поучений. Два силуэты вдруг совсем спрятались в домике ночи, скрывшись от лишних глаз. Предварительно постелив на крышу слегка облезшую кожанку, Олег опустился на «гнездышко», оставляя место для Сережи. Тот лег совсем рядом: непонятно — из-за того, что куртка была слишком маленькой, или из-за желания чувствовать на макушке теплое и успокаивающее дыхание Волкова. У Олега по коже пробежал ряд мурашек, который он списал на предзимний мороз. — А помнишь, как я лет семь назад рассказывал тебе про созвездие Феникса? Олег кивнул, прикрывая глаза от накатившей усталости. С Сережей под боком было покойно и по-детски тепло — будто лежишь с плюшевой игрушкой под ватным одеялом. Но сладкое наваждение прошло, как только эта самая игрушка Олега внезапно ущипнула, пробравшись холодными пальцами под горчичный свитер. — Признавайся, ты же тогда никакого Феникса в небе не увидел, да? — смеясь, Сережа продолжил нагло врываться в личное пространство Олега, теперь беззастенчиво щекоча того под свитером. Волков, из последних сил сдерживая громкий смех, попытался перехватить неугомонную руку Сережи. С горем пополам ему удалось остановить жестокую пытку, твердо сжав тонкую кисть юноши и заведя ее тому за плечо. Теперь Олег оказался в непозволительной близости с Сережей, нависнув над все еще смеющимся и кажущимся довольным своей шалостью лицом. Он с мягкой силой прижимал чужую руку к холодному покрытию крыши, не отрывая взгляда от небесных глаз напротив. Сережа перестал смеяться, как Олег, задержав дыхание. Несколько раз он бегло взглянул на тонкие, сжатые от напряжения губы Волкова, рассмотрел поросшее легкой щетиной лицо, к которому неожиданно захотелось прикоснуться. В небе зажглась поздняя звезда, отразившаяся в Сережиных глазах еле заметным блеском. — А вот… Феникс. — прошептал юноша, переводя взгляд на ночное полотно. Олег, опомнившись, не резко, а медленно и будто нехотя, вернулся на свою половину кожанки. Как и семь лет назад, он вместе с Сережей начал вглядываться в мрак, пытаясь разглядеть таинственного Феникса. И увидел. Врезавшись взглядом точно в ту точку, куда указывал Сережа, Олег заметил несколько выделявшихся на фоне остальных звезд. Мысленно соединив их разными способами, конкретного изображения Феникса Волков не увидел, однако это не мешало ему проникнуться непонятным до этого изумлением, которым каждый раз наполнялся Сережа, смотря на ночное небо. Олег вдруг почувствовал себя совсем крошечным перед громадой звезд, что светили ослепляюще ярко, несмотря на большое расстояние. — Чувствую. — спустя минуту молчаливого созерцания, наконец признался Волков. — Теперь честно чувствую. — увидев подозрение в глазах Сережи, поспешно добавил Олег. — Не зря я тебя семь лет подряд на эту крышу таскаю. — самодовольно отметил Разумовский, гордый за своего «ученика». — А легенду о Фениксе знаешь? Не желая так резко разочаровать Сережу, Олег с усилием сделал вид, будто перебирает в голове все известные ему мифы (таких не было), пытаясь отыскать легенду о злосчастном Фениксе. — Не ври, по тебе итак все видно. — беззлобно отмахнулся Разумовский. — Феникс считается главным символом бессмертия и вечности. По греческой мифологии, он, предвидя свой конец, устраивает самосожжение в гнезде, полном ароматических трав, а после буквально воскресает из пепла. — наблюдая за реакцией Волкова, юноша замедлился. — Жестоко звучит, да? — Звучит так, будто его кто-то проклял. — согласился Олег. Сережа неопределенно пожал плечами, приняв сидячее положение и поджав ноги. — А мне кажется, бессмертие — это дар. Ты разве не боишься умереть? Повисло молчание. Задумчивое, экзистенциальное и напряженное — казалось, Олег слышал скрип переменчивых в голове мыслей. — Боюсь. — честно признался он. — Но еще больше боюсь сгореть. — Зато потом опять заживешь. — положив голову на колени, тихо пробормотал Сережа. — Какая же жизнь после того, как сгорел заживо? Если уж мне суждено умереть, я предпочту покинуть этот мир, а не цепляться за него. — А если ты умрешь совсем молодым? — Сережа резко повернул голову к Олегу, смотря на него океанически тревожно и обеспокоено. — Прости, я не к тому, что… Сережа судорожно выдохнул, пряча замерзшие пальцы в длинных лиловых рукавах свитера. Заметив легкую дрожь чужих рук, Олег осторожно накрыл их своими, желая согреть обветренные ладони и растопить льдистый страх в голубых глазах. — В последнее время я часто думаю об этом. Мои родители, они ведь…рано погибли, не успев ничего увидеть в жизни. И все их мечты, общие радости и горести — все это стерлось, исчезло в один миг. И в чем же тогда смысл? Зачем жить, если мы все неизбежно идем к одному концу — полному забвенью и забытости? Кто, например, будет вспоминать о рыжем мальчике из детдома, который отличился лишь бесконечными попытками выжать из себя хоть какое-то значение? Последний вопрос прозвучал с тягостным надрывом. Сережа, уронив голову на сцепленные с Олегом руки, заплакал, доверяя свои переживания лишь звездам и сидящему рядом человеку. — Я буду о тебе помнить. — сказал Волков со свойственным только ему слиянием твердости и нежности. — Ты имеешь намного больше значения, чем думаешь. Олег, высвободив ладони, крепко обнял Сережу, укладывая рыжую макушку себе на грудь. Запустив пальцы в апельсиновые пряди, он медленно опустился обратно на уже согретую теплом их тел кожанку, увлекая Разумовского за собой. — Я хочу никогда не умереть. — прошептал Сережа, уткнувшись в шею Олега. — И не хочу, чтобы умирал ты. Олег перебирал фениксовые локоны, пробегаясь от затылка к макушке — не спеша и с совершенным обожанием. Сережа действительно был похож на Феникса — такой же яркий и пламенный, но иногда перегорающий и потухающий, как последняя в небе звезда. — А я и не собираюсь умирать. — прошелестел Олег куда-то Сереже в волосы. — И тебе тоже еще далеко до конца. — Откуда ты можешь знать? — обреченно вздохнул Разумовский, оглаживая кончиками пальцев железный клык, свисающий с шеи Олега. — Просто чувствую. Тут как с звездами: важно не просто знать и видеть, а чувствовать. Сережа легонько толкнул Олега в бок, в шутку укоряя за то, что тот использовал его оружие против него же. Переместив руки с острого клыка, он зацеплялся за вышитые узоры, очерчивая их сухими от ноябрьского ветра пальцами. Возможно, и правда достаточно просто чувствовать, чтобы быть уверенным в чем-то хорошем. Вся жизнь - это сплошной круговорот надежды и отчаяния, главное, чтобы второе не перевешивало. И пока у Сережи есть его маленький мирок из Олега, искусства Ренессанса и акварели, он еще может сохранять шаткий баланс. — И все-таки чувства недостаточно логичны, чтобы им доверять. — заключил Сережа, подняв заинтересованный взгляд на Олега — возможность поспорить его отвлекала. — А зачем тебе логика? — положив руку под голову, ответил Волков. — Как по мне, некоторые вещи не должны и не могут ей поддаваться. — Например? — Сережа резко перевернулся на живот, опустив подбородок на руки и в ожидании раскрыв глаза. Олег приподнялся на локтях, рассматривая лицо Сережи в сладко-лунном свете. Тот выглядел невероятно оживленным: рыжие пряди распушились и выбились из незатейливого хвостика, напоминая язычки пламени; почти высохшие на холодном ветру дорожки слез все еще блестели на вычерченных самой Афродитой скулах; припухлые, искусанные губы растянулись в хитрую улыбку. Сережа выглядел как античная Греция, как вселенная, как самые печальные стихи Артюра Рембо. Олег, опираясь на локоть правой руки, левой осторожно коснулся чужой щеки, стирая с нее остатки слез. Приподнявшись, он накрыл губы Сережи собственными, не убирая ладони с вмиг заалевшего лица. Разочаровывающе короткий поцелуй — не поцелуй даже, а наивное соприкосновение — продолжился уже с инициативы Сережи. Он привстал и, закинув обе руки на Олеговы плечи, вновь прижался к спасительным губам. Сережа целовал страстно и неотрывно, в первый и как будто в последний раз в своей жизни. Губы его приоткрылись, впуская Олега целиком — с его мягкостью и грубостью, пробуждающей в юноше невероятную химию. Родные руки обхватили Сережу за талию, прижимая к себе и заставляя услышать стук родного сердца и аромат холодного ноября с примесью сигарет. Олег отвечал на поцелуй не менее властно, но со свойственной ему осторожностью, забираясь теплыми ладонями под чужой свитер. Сережа вздрогнул, но лишь поддался ближе, полностью тая в любимых руках. Поцелуй ощущался как домашнее печенье с шоколадной крошкой, как пар от свежезаваренного чая, как варежки, связанные близким человеком, как сама жизнь. — Например, любовь. — бархатно прошептал Олег в губы Сережи, ненадолго оторвавшись от них. И действительно, объяснить ту палитру чувств, которую только что испытал Сережа, было невозможно. В ней смешался горчичный свитер, медово-карие глаза и синий небосвод. — Смотри, там звезда падает! — полушепотом-полукриком отметил Олег, слегка сжимая плечо Сережи. Оба зачарованно уставились на небо, ощущая завораживающую интимность оттого, что они застали такой важный момент в жизни звезды — ее кончину. Легкое сияние тянулось за ней, в то время как она стремительно летела вниз и, казалось, совсем не боялась разбиться — пока за ней наблюдают два влюбленных юноши, ее жизнь и смерть имеют значение.