Летучий Голландец

Ну и что тут сделаешь! А ничего! Любовь, она как копье долгомерное, как стрела быстролетная – хоп – и уже в самом сердце засела. И забилось сердце Иваново совсем иначе, чем всегда. Давненько уж видал он царскую дочку, и всё слаще ломилось сердце из груди. Разок было, что не рассчитал он немного, выпал из печи прямо в светелке её девичьей. От неожиданности девица красная и хлестнула его. Да как хлестнула, голова у Иванушки закружилась, и на колени пред Забавой пал он. Ножкой своей нежной толкнула она его, отошла да села, знаком повелев убираться так же, как пришел. Вот и сейчас смотрела на него оком внимательным, а губы ровно гранаты алые. И волосы, хоть в косу сплетены, а помнил он, как прекрасна Забавушка с распущенной косой. – Чем могу помочь я тебе, красота ненаглядная, госпожа моя прекрасная? Сказал и чуть с насеста своего не свалился. Спасибо царевне-красе, удержала, не дала пасть о землю, кости ломая. Как глянула темными очами, так и пропал Ваня, с концами пропал. Ручкой нежной коснулась щеки, улыбнулась – и море стало по колено. – Построй ты мне, Ваня, Летучий… Голландец. – А что ж… построю… для тебя, свет мой ясный, госпожа моя ненаглядная, что пожелаешь, то и построю. – ЗАБАВА! – глас царский разнесся, точно труба ерихонская. Иван подпрыгнул, уцепился за ставень, да на крышу перемахнул. А лицо Забавушкино так перед глазами и стоит. «Всё для тебя сделаю, госпожа моя, хозяюшка нежная, строгая.» Мысли в голове толпились, как муравьи в муравейнике. И ручка нежная на щеке все ощущалась. Ладонь мягкая, как первый снежок, белая. Эх, как бы хоть узнать-то, что за Голландец такой летучий? Ну да ничего. Услужить царевне, построить ей тот Голландец Летучий, чего ж еще желать? На руках носить её, ножками не давая на землю ступить, да ножки те лелеять, аки цветы белые. И у ножек тех пребывать до скончания лет. Что ж ты сотворила, краса ненаглядная? Забава напевала, с печалью глядя в окошко на синее небо. Такое же синее, как океан, родом из которого матушка её была. Заперла ставни и сбросила облик человечий, позволив себе быть той, кем рождена была. Сердце её билось скоро и нетерпеливо, когда же? Когда же свободу обретет она? Но мысли быстро вернулись к Иванушке, чумазому печнику. А красив ведь, силен. Такой, глядишь, да и построит ей Голландец Летучий. И на нем полетит-поплывет с ней туда, где будут счастливы вместе. Ваня, Ванечка, человечий сын, упорный и умелый. Забава улыбнулась, поглаживая щупальца. Наконец-то во свете, окружавшем её всегда в мире людей, забрезжила уютная мгла океанских глубин. Она тихонько улыбнулась и запела: – Морок глубинный, дом мой законный, – Розы-кораллы, дедушка сонный, – Темные воды, сумрак звенящий, – Вот оно счастье – нет его слаще. Словно в полусне прошли день и ночь, и снова день минул, и ночь пролетела. А на утро третьего дня примчался… Полкан. Раздобыл, проклятущий, Летучий Голландец. Как огневалась Забава, как взъярилась, точно море бурное, океан глубокий, из которого матушка её была родом. Почуяла, что беда с Иванушкой её случилась. А поскольку власть ей была дадена над всеми водами и их обитателями, то силой мысли своей призвала рыбье племя, да повелела разбудить Водяного, братца своего меньшого. Его отправила Иванушку выручать. Как ни старалась она батюшке своему глаза открыть, повелел он принять Полкана, как жениха любезного. Недобро усмехнулась Забавушка, повинуясь его приказу. Что ж, принять, так принять… Шапку высокую заломив, бородой тряся, как старый козёл в огороде, вошел Полкан в светлицу девичью. Сначала пузо боярское входило почитай минут десять, а потом и рожа постылая образовалась. Забава глянула сумрачно, исподлобья, но от объятий не стала уходить. На дверь глянула, так та сама и закрылась. А Полкан даже не вздрогнул, уж разлакомился, ручонки загребущие распустил, и стука дверного не услышал. Забава улыбнулась, выпрастывая щупальца, оплетая ими жирное тело боярское, вкусное да сытное. Давненько ей такой услады не перепадало, батюшка всё вареным да жареным потчевал. Полкан завозился да хрипнул, глаза его из орбит полезли, как начала сжимать Забавушка его в своих объятиях жарких. Затрещали кости боярские, ломаясь, забился Полкан, пуча глаза на царскую дочь. Рот разинул, да ни звука уже не смог издать. Медленно, нежно сжимала его Забавушка в объятиях, дала почувствовать всю силу их и мощь. Багровым налилась боярская рожа, свистом изошло дыхание из раздавленной груди. Лопнуло брюхо ненасытное, точно спелый арбуз под ножом. Кишки полились по полу, задергались ноги в последней смертной дрожи. С наслаждением вздохнула Забавушка, разевая пасть. С головы начала заглатывать боярина. Шапку высокую только сдула, чтобы изжогой не маяться после. Медленно, пядь за пядью втягивала в себя живое, еще трепещущее, горячее тело с кровушкой ароматной, сладкой. Щупальцами помогала, пока вся туша боярская внутри не оказалась. Напоследок и кишки втянула, точно лапшу заморскую. У морян-океанщиков ничего не пропадает, всё в пищу идет. Насытившись же, убрала Забава щупальца, у окошка села и принялась ждать своего Иванушку. Скоро прибыл он, ненаглядный, раб её верный, услужливый. Правда, пришлось им от стражи побегать, да и батюшка недоволен был, что мужик-лапотник на сокровище его зарится. Но пришлось смириться, когда Ваня царевну на корабль поднял, да упорхнули они по небу, точно по воде. И то сказать, славный вышел корабль, просторный, большой, да красивый, и по воздуху способный плавать, и по морю, и под морем. – Захочешь ли быть со мной, Иванушка? – спросила Забава ласково, выпрастывая щупальца из-под сарафана, оплетая ими любимого. – Я ведь госпожа суровая, что не по мне, так на себя пеняй. Не страхом, но любовью загорелись очи синие Ивана. Целовал он жарко щупальца, обнимал любимую свою, а потом к ногам её пал, да признался, что знал всегда, что царевна рода непростого, а океанского. И полюбил её всей душой за силу и суровость, и за руку твердую, за щупальце крепкое. – Люб ли только я тебе, госпожа моя прекрасная? – спросил он, на коленях стоя, да ножку царевнину лобызая. Улыбнулась Забава, опустив руку на волосы шелковые, золотые. А Иванушка к ногам её прильнул. Запела Забавушка сначала тихо, а потом громче: – Ах, скоро возвращаюсь я домой, И мой любимый навсегда со мной… И подпел ей Иван: – Ах, я с моею госпожой, Увижу скоро мир её морской. Быстро летел Летучий Голландец, унося их к морю-окияну, где во глубинах темных ждала влюбленных долгая и счастливая жизнь.