Порченая ветвь

      Один из лучших ресторанов Фаланжины. Тихая приятная музыка и приглушённый свет расслабляют, настраивая на позитивный лад…       А Тьерри, безусловно, в этом сейчас нуждался. Три дня прошло с похорон, а мать уже выпроводила его в столицу, чтобы он как можно скорее в разговоре с Главой Совета поднял вопрос о ликвидации «порченой ветви».       Тьерри, искренне считавший, что Сандрин сейчас было бы лучше побыть с ним и утешиться его сыновьей любовью, чем сводить какие-то счёты, был сильно удручён. Впрочем, не удивлялся: мать всегда больше благоволила к непутёвому младшему сыну, чем к нему…       Ладно!       Отогнав подальше глупые детские обиды, откровенно лишние в жизни взрослого мужчины, упорно идущего к своим высоким целям, Тьерри поправил любимый шейный платок и принялся дальше ждать того, с кем наметил встречу.       И тот не замедлил появиться.       Жильбер Сепаж никогда не кичился своей идеальной родословной, был умён, дальновиден и гибок в мышлении. Словом, определённо находился на своём месте. И потому, наверное, вызывал у Абье, своего давнего соратника из министерства внешнеэкономических связей, неподдельное чувство уважения к себе.       Глава Совета Гестины был невысоким брюнетом с проседью во всё ещё густых волосах. Одевался просто, даже, пожалуй, слишком, но был при этом неизменно харизматичным и мудрым государственным деятелем шестидесяти четырёх лет.       Приветливо кивнув Тьерри издалека, Сепаж подошёл к свободному месту за его столиком, сел и пожал протянутую для приветствия руку.       — Примите мои соболезнования, Тьерри. — Если в словах Сепажа и была какая-то доля сухой формальности, то Абье почти не заметил её. — Терять родных тяжело.       — Благодарю, господин Сепаж. — Тьерри эта незамысловатая поддержка приободрила.       Всё же если старик однажды станет его тестем, у них сложится замечательный тандем двоих успешных управленцев.       — Наверное, вопрос несвоевременный, — осторожно начал Жильбер, впрочем, Тьерри заранее знал, о чём пойдёт речь, — но что же теперь будет с финансированием некоторых наших незавершённых проектов? Как я понял, бои прикрыты, так ведь?       — К сожалению, — вздохнул Абье. — Но основная масса средств уже вложена, остаток, надеюсь, сумеем извлечь из других источников.       Сепаж согласно кивнул и задумался. А в это время официант принёс бутылку вина и два изящных бокала. Тьерри жестом дал понять, что дальше всё сделает сам, не желая, чтобы кто-то посторонний крутился возле их уединённого столика, затем умело вскрыл бутылку, с наслаждением вдохнул исходящий от благородного напитка тонкий терпкий аромат и ловко разлил содержимое по бокалам. Это было почти что искусство. И даже больше.       М-м-м!       «Молоко Гестины» давно и успешно шло на экспорт, обеспечивая львиную долю доходов планеты-государства, и всё же самые лучшие образцы гестинцы оставляли у себя, справедливо полагая, что никто, кроме них, просто не способен по достоинству оценить вкус этого священного вина.       Один бокал Тьерри протянул Главе Совета, второй поднёс к лицу, благоговейно вглядываясь в игру света с божественно-прекрасным напитком.       Ещё лет семь назад Абье пошёл ва-банк и поделился своими сверхдоходами с правительством Гестины. Анри тогда на полном серьёзе предлагал все деньги оставить себе и стать королями в любом из технически продвинутых миров, но Тьерри, конечно же, отказался. Каким бы ни был он прожжённым и расчётливым, все его помыслы всегда крутились исключительно вокруг Гестины. Как любому истинному сыну этой планеты, ему претила даже мысль о том, чтобы бросить её, забыв о долге и любви к ней. Ни с чем больше Тьерри не связывал свою жизнь, кроме как с процветанием родного мира. Если уж и быть королём, то только здесь. А Анри… Тот даже шейного платка вдали от дома не носил и не брал с собой гестинский камень…       Прости и упокой его душу, Мать Гестина!       Тьерри надеялся, что доля брата, которая теперь — естественно! — будет использована во благо родины, искупит его вину перед ней.       Но так вот… Совет, вопреки всем опасениям Тьерри, принял подношение. И подносящего. Во всяком случае, Глава охотно закрыл глаза на происхождение этих денег и помог Тьерри подняться по карьерной лестнице на такую высоту, куда «медогонщику», при всём формальном равенстве виноградарей и пчеловодов Гестины, хода не было. Теперь, будучи первым замминистра внешнеэкономических связей, Тьерри одновременно стал и личным неофициальным советником Сепажа. И вот так, в этом самом ресторане, за бокалом лучшего во всей Галактике вина, они за семь лет сотрудничества успели сделать очень и очень много.       Прежде всего, пришли к выводу, что все доступные ресурсы необходимо пустить на увеличение безопасности и экономической независимости Гестины. Дело в том, что на её ресурсы давно положили глаз в Союзе промышленных миров, ведь разрабатывать ресурсы на обитаемой планете гораздо проще, чем на мёртвых астероидах. Несмотря на то, что на общегалактическом уровне давно запретили излишне осваивать «живые» планеты, все чужаки в один голос утверждали, будто гестинцы «уж слишком носятся со своей Гестиной», не только упуская огромные выгоды, но и лишая этих самых выгод остальных заинтересованных.       Что Тьерри, что Сепаж, что весь Совет единогласно выступали против этих поползновений. Достаточно было взглянуть на то, во что превратили когда-то неразумные предки Колыбель, чтоб содрогнуться и навсегда отказаться от подобной сомнительной идеи. Прародина лежала в руинах, оставленная на неопределённый срок залечивать свои тяжёлые раны. Она едва не погибла, и на полное восстановление, по оценкам учёных, требовались едва ли не миллионы лет. И, сочувствуя ей, гестинцы никак не могли допустить чего-то подобного на родной планете. Её и так пришлось в значительной мере преобразить, чтоб выращивать необходимые продовольственные культуры, что повлекло за собой некоторый вред местным организмам. Но всё равно это было весьма деликатным вторжением. Самым деликатным за всю историю расселения людей в космосе. Никто так не любил свою планету и не чувствовал столь мощного единения с ней, как гестинцы, никто так не берёг её хрупкую красоту.       В других мирах, исключая, пожалуй, одну только Рьяну, утверждали, что нет ничего особенного в том, чтобы чуть интенсивнее использовать плодородные земли. Но гестинцы никого не слушали, упорно продолжая поддерживать высокие цены на свою продукцию, не скатываясь в массовое производство. На виноградниках и прочих сельхозугодьях люди трудились, чаще всего, вручную, производя небольшое количество товара, тем самым поднимая цену на него. Ведь максимально эксклюзивный и экологически чистый продукт — это вам не питательные концентраты в таблетках!       Отказываться от этого никто не собирался, но беда Гестины была в том, что у неё совершенно не имелось ни промышленной базы, ни военной. Сугубо мирные земледельцы никогда не задумывались о том, что однажды на их благодатный мир польстится кто-то очень жадный и опасный. Однако момент истины настал, и Совет вынужден был переформатировать всю свою работу под новые реалии. Правда, действовал при этом по своей давней, чисто гестинской привычке, вяло.       За семь лет активной работы Гестина обзавелась рядом внешних рудников, в том числе и тем, на котором погиб Анри, несколькими военными академиями в трёх крупнейших городах планеты и даже собственной неплохо оснащённой сетью защитных орбитальных станций, на которых пока, правда, служили не слишком хорошо владевшие военным делом гестинцы. Укомплектовывать космические войска чужаками-наёмниками откровенно не хотелось.       Нет, всё следует делать своими силами, только так можно добиться настоящей независимости.       — Тьерри, — голос Сепажа вывел Абье из задумчивости, — простите, я задумался. Вы, как я понимаю, тоже… Но надо почтить память вашего брата.       Жильбер, всем своим видом выражая сочувствие, поднял бокал и пригубил его благородное содержимое. Тьерри последовал его примеру.       — Да, благодарю вас за доброту, господин Сепаж. Пусть упокоится он в объятиях Матери Гестины… — вздохнув, пробормотал Абье, но тут же сменил тему: — А как поживает ваша семья?       Вопрос, разумеется, не был совсем уж праздным. Тому же сыну Жильбера Тьерри был безмерно благодарен хотя бы за то, что тот не пошёл умом в отца, не стал политиком, а по рекомендации профориентирующего ИИ подрядился в космический патруль, где спокойно себе служил вахтой по полгода и не мешал Тьерри становиться преемником его достопочтенного отца. Ну а Мьель — дочь Сепажа… О ней, разумеется, Тьерри тоже не мог не думать, если всерьёз желал вступить с ней в брак. Впрочем, тут всё было чуточку сложнее, чем с её неприметным братцем…       — Всё хорошо, Тьерри, спасибо, — отозвался Сепаж. — Фредерик через месяц должен вернуться, а Мьель тоже редко бывает дома: слишком уж неуёмный характер.       Жильбер, говоря о дочери, вмиг превратился из государственного деятеля в любящего отца. Тьерри за все эти годы так и не отважился поговорить с ним о своих планах относительно Мьель. Почему? Наверное, потому что в глубине души не желал этого. Ведь он любил только одну женщину — Ниду. Однако каждый раз, размышляя на эту тему, всё равно приходил к выводу о том, что должен пойти на жертвы. Слишком далеко уже зашёл, чтоб отказаться от грандиозных планов, от того, чтобы однажды вписать своё имя в историю родной планеты. А для этого ему, каким бы он ни был полезным для Гестины, какое бы ни имел богатство, нужно было заручиться поддержкой Мьель. После того, как кончится третий — и последний — шестилетний срок Сепажа, именно Тьерри должен был стать новым Главой Совета, но сделать это можно было лишь через женитьбу на дочери самого уважаемого человека планеты.       Что же касается Мьель, то Тьерри пару лет назад имел с ней короткую, но весьма многообещающую связь, которой девушка осталась довольна и не отказалась повторить. Однако Тьерри вспоминать о ней не хотелось…       — À sa santé! — улыбнулся Абье и снова поднял бокал с «Молоком Гестины», но теперь уже в торжествующем жесте. Слова древнего языка, на котором давным-давно говорили предки гестинцев, ласкали слух, и красавицу Мьель до́лжно было чествовать исключительно на нём.       — Que Gestin la garde! — Жильбер охотно ответил тостом на тост, и два бокала мелодично стукнулись друг о друга, будто произнося чудесное имя девушки.       Miel — это мёд. Символично! Если б не было так тяжело и гадко любить одну, а свататься к другой…       — Скажите, господин Сепаж, — решился, наконец, Тьерри спросить о наболевшем: — Как вы смотрите на то, чтоб я сделал Мьель предложение?       Старший из собеседников удивлённо приподнял густую тёмную бровь, но ответил совершенно спокойно.       — Мьель — свободная гестинская женщина. Если она выберет вас, то, разумеется, я не смогу сказать ей ни слова против. Впрочем, в данном случае и не захочу. Считаю вас отличной партией для неё. Вы надёжный и серьёзный — будете прекрасным противовесом её непоседливой натуре.       Тьерри улыбнулся, старательно делая вид, что рад это слышать.       — Ещё хотел спросить вас… — добавил он, понимая, что у Сепажа не так много свободного времени (сам Тьерри, который вынужден был вернуться на Гестину раньше срока, мог позволить себе ещё по меньшей мере пару дней отдыха). — Не считаете ли вы вредным присутствие «порченых ветвей» в нашем обществе? Пусть они и живут отдельно, пусть и добывают алмазы…       Вот тут уже Сепаж нахмурился и ответил не сразу.       — А вы полагаете, что они вредны?       — Честно говоря, никогда не думал об этом, — признался Абье, — но вот буквально на днях моя мать натолкнула меня на такую мысль… — Тьерри не зря упомянул Сандрин, потому что мнение женщины всегда добавляло веса мужским словам. — Понимаете, господин Сепаж, мою мать тревожит мысль о том, что эти вырожденцы самим фактом своего существования и вполне себе сносной жизни дурно влияют на нашу молодёжь, вводят в заблуждение, будто бы не так уж это и страшно — стать «порченой ветвью». Так вот… Не стоит ли подвергнуть их принудительной стерилизации, извести под корень, чтоб никому больше не захотелось повторять то, что, к примеру, некогда случилось в моей семье?       — Хм… Ваши слова, безусловно, не лишены смысла, но кто же будет добывать алмазы? — развёл руками Сепаж. — Они всё ещё высоко ценятся на внешнем рынке и приносят нам огромные прибыли, которые мы, в том числе, направляем и на оборону, и на развитие импортозамещения. Настоящие гестинцы не захотят заниматься таким неугодным делом, а всякий, кто начнёт их заставлять, тут же потеряет уважение общества. Привлекать чужаков — тоже такая себе альтернатива. Её также вряд ли поддержат в народе…       — Да, вы правы, конечно же, — кивнул Тьерри, но и не думал сдаваться, иначе мать его поедом будет есть до тех пор, пока он не протащит эту её прихоть в правительство. — Но я тут поинтересовался научными данными… Словом, лет примерно через шесть-семь жила иссякнет, добывать станет нечего, и необходимость в «порченых ветвях» отпадёт сама собой.       — Ну… Тогда и подумаем над этим вопросом, — туманно отозвался Сепаж и ещё раз салютовал потенциальному зятю бокалом вина.